Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений
You are currently browsing the Рассказы category

Каминные пустословы.

  • 03.08.2018 18:05

«- Покровец, как вы считаете, мир изменится к лучшему? Исчезнут воины, убийства, неподкупность, глобальные обманы?» Человек в дорогом костюме уставился задумчивым взглядом в колыхающееся огненная стихия каминного огня.

Вот так, почти каждый вечер субботы старые братва собирались за беседами у камина, порой доходившими до дискуссий и споров. «Каминные пустословы», вроде они себя в шутку называли.

«-Погодьте. Вы думаете, мир так дни сочтены? Думаете, когда-то давно он был лучше? И с какой стати? Числом слухам? По наивным глупым книжкам?» — мужчина напротив в бордовом свитере и серых твидовых брюках, оттряхнув пепел с сигары, поднял возьми собеседника свой спокойный взгляд.

«- Что вы пытаетесь этим сказать? Вас что, сами не видите этот беспредел? Снимите наконец розовые консервы! Проснитесь, сударь!» — «костюм» резко повернулся в сторону говорившего, чуть безвыгодный опрокинув рядом стоящий дубовый столик.

Был холодный, осенний вечер. Ветра едва (ли) не не было, но чуть-морозный, вызывающий лёгкую дрожь, холод, сейчас был явным показателем неторопливо приближающейся зимы. И сейчас камин был чисто никогда кстати в качестве третьего «собеседника».

«- Так и вы снимите эти серые телескопы мрака. Посмотрите, приглядитесь хорошенько. Добро – оно по всюду. Слышите? Сверху улице дети играют, смеются. Где здесь признаки убийства, где тогда, как вы изволили выразиться, беспредел? Вы говорите, мол, воины. Ратник-то, уважаемый сударь, таки стало гораздо меньше. Поглядите историю.»

«- Да что вы, не спорю, но они стали подлее, со скрытыми смыслами, для руку сами знаете кому.»

Горящие поленья как-бы поддакнули своим возмущённым треском.

«- Скажите, у нас на днях идёт война? Нет. А в близлежащих странах? Да, но, заметьте, они нас без (малого не касаются. Воина – она на то и война, чтобы о ней знали, печатали, показывали. В конце концов, разрешается сказать, втирали в умы глупых людей. (Ничего личного!) А добро, альтруизм – они приставки не- будут себя выпячивать, им не нужна реклама. Они не беспричинно выгодны с материальной точки зрения.» Человек поднялся с кресла, прошёл к бару, отнюдь не спеша наполнил свой бокал и как всегда с интересом стал переставлять бутылки.

«- Хм… Может, после этого вы и правы, сударь. Но… вы говорите, дети. Дети – символ радости, беззаботности, чистоты помыслов и души… Сие же наглый стереотип! Возьмите сейчас любого ребёнка – он либо еще курит, либо пьёт, либо за свой горячо обожаемый гаджет прибьёт получи и распишись месте!» «Костюм» аж чуть подпрыгнул на кресле от переполнявших его эмоций.

«- Вас-таки снова обобщаете, мой друг. Дети, как и все люди в целом – непохожие. Есть добрые люди, есть – злые. Да даже в одном человеке присутствую обе сии черты, ведь правда? И кстати, вы не заметили, что мы с вами без дальних разговоров курим и в руках у нас по бокалу бренди? Или вы нас с вами считаете плохими, ужасными людьми?» — «Свитер» с ухмылкой взглянул для оппонента.

«- Это совсем другое. Мы с вами взрослые, полноценные личности, осознающие по какой причине плохо, и что хорошо.» «Костюм», немного успокоившись, но всё ещё с красным на вывеску, чуть устало стал наблюдать за рукой, покачивающей бокал с алкоголем.

«-Сударик, прошу, остановитесь! Вы впадаете в крайности!» — ещё немного и «свитер» захохотал бы в баритон. «К тому же, не думаю, что мы с вами (хоть я и невыгодный сомневаюсь в наших с вами умах и развитости), можем с точность определить где плохо, а идеже хорошо.»

«- Снова этот ваш релятивизм! Признайтесь, это ведь так с удобствами – вся ваша относительность, индивидуальность опытов и ситуаций…»

«- Может и удобно.» Парень на секунду задумался. «А может это просто так и есть. И ваш брат сами это прекрасно знаете.»

«- Вы как всегда перевернули весь разговор с ног на голову! Чёрт меня дёрнул снова обсуждать с вами сии темы…» — собеседник вскочил наконец с кресла, на миг остановился в нерешительности и уверено направился к окну. Получи улице до сих пор резвилась ребятня, хоть было уже вдоволь поздно. «Всё же стоит признать, что кроме него, у меня с лишним нет такого хорошего друга» — промелькнуло в голове «костюма».

Сзади послышались приближающиеся спокойные шаги. Стиль «свитера» дружески-ободряюще опустилась на плечо.

«- Сударь, ваша излишняя возбудимость когда-нибудь вас доканает… Ещё бренди?»

Коропы

  • 31.07.2018 14:11

kikkimora

В низине, промеж пологих холмов, блеснула голубизной вода. Дуплистые вербы и плакучие ивы венком обложившие берега оклад, колыхались волнами под легким ветерком, свечки камыша пускали пух, и возлюбленный, будто легкий туман, ложился на воду.

Хотя воды-то, если разобраться, и видно не было.

Почти всю поверхность ставка зеленым ковром покрывала ряска, и в какие-нибудь полгода на середине светились синевой чистые окна.

С первого взгляда видно было, что-нибудь ставку этому, может, лет сто, или больше, и люди не наведывались семо очень давно. Древняя гать, перегородившая протекавший тут когда-то родник, буйно поросла бурьяном, ежевикой и крапивой. В этих зарослях совсем затерялись составленные с дубовых досок шлюзы, вода тихо и незаметно сочилась через подгнившие доски, уходила в покрывшийся тальником луг. Настоящая нетронутая красота.

 

Солнышко поднялось уже обильно высоко, успело высушить утрешнюю росу и даже начало припекать. Остро тянуло степными травами, пахло умиротворенностью, свежестью, и летом. В воздухе носились большие глазастые стрекозы, садились в наши плечи и головы, шелестели крыльями, передыхая перед следующим взлетом. Пиликали бесконечную свою музыку кузнечики, на высокой ноте в небе без устали пели жаворонки.

Когда, после двух часов ходьбы показалась основа жизни, передние встрепенулись и прибавили шаг. Наконец-то! Только наш проводник Никола Петренко, в обиходе Мыкола, продолжал задумчиво и как-то лениво переставлять бежим. Скоро, взмокшие и распаренные от долгой дороги, мы добрались до разлапистой вербы, фигли пристроилась возле самой воды, скидали в траву вещи и упали в жидкой тени для привал.

–Ну вот, Николай Иванович,– сказал Василий Петрович, снимая соломенную шляпу и вытирая лысину,– в тот же миг передохнем и начнем рыбачить. Вы говорили, тут карп водится и линь?..

Сюта Петрович, как человек ученый и интеллигентный, общался со всеми исключительно «на вы», и по мнению имени-отчеству. Простой народ от такого обращения всегда настораживался, а ребята даже пугались. Видимо, у людей в крови сидело, что после такого вступления шиш хорошего не жди. Про такие «чудачества» профессора я предупредил нашего проводника прежде, но все равно, Мыкола каждый раз вздрагивал. Не привык уже. Вот и сейчас – руки его дрогнули, и часть табака, что трамбовалась в самокрутку, просыпалась получай землю. Мыкола досадливо поморщился, вынул из-за пазухи мешочек, достал с него еще порцию, добавил ровно столько, сколько просыпал, крепко прижал обрубком большого пальца и завернул в ошметок газеты.

–Не, не тут!– Мыкола послюнявил цигарку и смачно прикурил,– неважный (=маловажный) дошли мы еще. Ставок, где рыбачить будем – за тем горбом!

–А, на) этом месте?– Не унимался профессор,– смотрите, какое место, лучше, кажется, и придумать его ужас не поддается! Хорошая тут рыба должна быть. Что скажете, Николай, может, далеко не пойдем дальше?

–Нету тут рыбы. И никогда не было!– Мыкола сардонически скривился.– В этом болоте только лягушки да пиявки, зря время потеряем. Недурно еще немного пройти, и там хороший ставок будет.

–Куда еще спустя некоторое время, устали все. Признавайтесь, вы, насчет того, что здесь рыбы пропал, приврали немного! А?

–Да шоб мне на месте провалиться!– Нахмурился Мыкола,– что-что мне врать? Там, куда идем, точно большие коропы водятся. Здоровые, (то) есть поросята. Как зацепятся на донку – человека в воду затягивают. А тут, глушь одно. Тут, разве кикимору поймать можно… тьфу ты, нечистая лесной!

Николай сплюнул через плечо и перекрестился.

–Ну, вы и врать, Николай! Какая пугало?– Василий Петрович все еще не мог отдышаться, и оттого говорил стаккато и умно.– Нет на свете ни водяных, ни кикимор. Выдумки кончено это. Наукой доказано!

–Я не знаю, про шо вы говорите, малограмотный образованные мы, но она здесь давно водится. Может, лет сто, а может, тысчу. Хиба я знаю? Пока что батько мой, когда парубкував тут ее видел. Если бы грымза его тогда не отпустила, может, и не было бы меня нате свете!

Николай немного помолчал и, вдруг, выпалил:

–А вы, если безграмотный верите, то заночуйте здесь разочек. Може, и явится она к вам. В какой-нибудь месяц навряд, она москалей не любит.

У Николая, слово «москаль», к русским без- имело никакого отношения. Москалями он называл людей ученых, коммунистов и всех тех, кто такой занимал хоть маленький, но руководящий пост.

Чтобы разрядить обстановку, я решил ввязнуть:

–Перестань злиться, Мыкола, такое совсем на тебя не похоже. Твоя милость бы лучше рассказал нам про кикимору. Василий Петрович хоть и ученый, а никогда с этим не встречался, оттого и не верит. А ты расскажешь, может, мировоззрение свое он переменит, да и науке польза будет.

Все еще остервенясь, Мыкола немного подумал и махнул рукой:

–Ладно уж, расскажу. Потом, по (по грибы) вечерей. Только знайте, мне для разговору треба трошки выпить, шоб квакало не брехав.

На том и порешили. Мы перешли еще один руководитель, и за ним, и правда, оказался большой и красивый ставок.

 

Вся тлен, связанная с приготовлениями к рыбалке, много времени не заняла. Скоро сварена мамалыга,*** для которую так охотно клюют те самые, здоровенные коропы, коробочки с выползками домовито переложены влажной травой и укрыты в тени. Уже заряжены удочки, и гусиные поплавки подняли приманка головы среди ряски; тихонько позвякивают на ветру прицепленные к донкам колокольчики.

Рыбная ловля задалась. До полудня поймано было парочку серьезных карпов, штук пятерка золотых линей и десятка полтора лещей. В теплой воде, в жару, даже в большом садке, рыбчонка не хранится, потому усыпляли и чистили ее сразу. Этим охотно занимался Василёк Петрович, делал все легко и красиво, мурлыкая при этом себе около нос что-то из Вертинского. Чищеную рыбу присаливали, перекладывали мокрой крапивой и складывали в сплетенные изо лозы кошели.

Обедали под старой вербой. Мыкола завел примус и жарил леща. Обвалянный в муке и сухарях, лещ шкварчал на сковороде, кожа на нем пузырилась, а плавники и колонна становились хрусткими. Жареного складывали горкой в большую миску и прикрывали крышкой, затем чтоб муха не садилась. Отдельно, в чеплажке, натолкли молодого чеснока, сбрызнули его уксусом и залили теплой водичкой. К лещу, где бы хлеба, сварили мамалыгу, десяток яиц, порезали помидоры, и накрошили в миску брынзу.

Васяха Петрович достал прикопанную возле воды трехлитровую банку, в которой дожидалась своего часа домашняя, выгнанная с обойной муки самогонка, разлил ее по чаркам. Я взял в одну руку чарку, в другую горячую сызнова мамалыгу, одним духом перекинул домашнюю в горло, замер и подождал. Сейчас но в желудке зажглось. Самогонка оказалась не холодной и не теплой, пилась за спасибо и давала вкус хлеба. Макнул мамалыгу в брынзу, слегка прижал, чтобы прилепилось ее (целый) короб, и откусил большой кусок. Затем обеими руками бережно достал кусок золотистого, с румяной корочкой леща, сбрызнул его чесночком и отправил вдогон. Ах, как хорошо! И тут я вспомнил, что читал у Булгакова, будто откушивать надо непременно горячим, и подивился, насколько это верно подмечено. Жизненно!

Санитарный час пришелся как раз на полдень, солнце стояло в зените, все на суше и на море плавилось от жары, и рыба клевать перестала. Разомлевшие от солнца и вкусной еды, автор по очереди бегали в ставок купаться и, распугивая любопытных лягушек, подолгу плескались в прохладной воде. Мыкола засобирался навыворот в село. Он решил отнести домой рыбу, так как боялся, яко она испортится, заодно выполнить все наши заказы.

 

Натруженное после день солнце медленно закатилось за холмы, и подкрался вечер. В высоком, чистом и темном небе красновато зажглась Узза, засветился Млечный путь, Медведицы, казалось, удивленно уставились на засыпающую землю. Пойманные впоследствии обеда коропы лениво плюхались в садке, шумно квакали лягушки, в камышах шарудели, устраиваясь возьми ночь, утки. Роса еще не выпала, нагретая за день мир нежно ласкала босые ноги. Сооруженный из веток ивы шалаш, осыпанный свежескошенной травой, издавал терпкий запах полыни, мяты и чабреца. На ровном жару углей доходила задолго. Ant. с кондиции каша. Уже выпито по чарке, и все ждут горячего.

Васята Петрович в который раз подскочил к костру и сунул нос в казан.

–Ну, давайте до сих пор по одной и приступим! Наверное, уже готово?– В голосе профессора звучали жалобные нотки.– Почем можно терпеть! Это же форменное издевательство над народом!

Действительно, было ото чего сходить с ума. Кашу готовил, как всегда, Мыкола, по токмо одному ему известному рецепту, готовил так, как не умел пустое место в мире. Само собой, каша заправлялась салом, луком, и еще какими-так травами, всегда получалась до одури душистой и вкусной.

Пока принимали вновь по чарочке, Мыкола снял с костра казан, выставил его на середину и открыл крышку. Ох, и пованивало же оттуда! Так пахнуло, что у меня аж сердце зашлось. Господи, давно чего же я люблю такую еду! Так поесть, чтобы вкус ее, и душок, на всю жизнь запомнились!

Вечеряли мы в тот раз долго, смакуючи. Овсянка шла с теплым еще, хрустящим свежевыпеченным хлебом и домашним кислым молоком, которые Мыкола принес до нашему заказу из деревни. Когда в казане стало так чисто, пожалуй что и не варилось там ничего, мы облизали ложки, закурили и приготовились много наслышаться о ком/чем «рассказ про кикимору».

Что Мыкола рассказывал, я уже отчетливо не помню. Спустя время вкуснейшей каши желудок потяжелел, голова стала плохо воспринимать, и предательски падала сверху грудь. Я забрался в шалаш, умостился и скоро уснул.

 

Рыбачить мы поднялись ранешенько утром, когда еще петух не кукарекает. Каждый занимался своим делом, и получай разные разговоры времени не было. Только, когда засобирались завтракать, я заметил, в чем дело? Василий Петрович был, как бы, сам не свой.

Какой-в таком случае задумчивый и вроде недовольный, хотя рыба клевала у него как никогда. Я хотя (бы) удивился.

–Петрович, что случилось? Не захворал ли ты?

Профессор просто-напросто отмахнулся и принялся тащить очередного карпа.

Что-то тут было безвыгодный так! Я тихонько отозвал Мыколу в сторонку и насел на него:

–Признавайся, что такого ты вчера наплел? Профессор, вон какой!..

–А, ничего. Я рассказал для кикимору, а ваш профессор все одно не поверил, и ходил к тому ставку останавливаться на ночлег. Вернулся только под утро.

Вот так дела.

–Василий Петрович!– Обратился я к профессору,– прошел слух, вы ночью на свидание ходили? И как, состоялось?

Профессор нахмурился и кивнул головой:

–Состоялось.

–И, а?

–Мистика какая-то! В голове не укладывается! Ну ее, эту чертовщину, пойдем–ка, легче выпьем! Потом, как-нибудь расскажу.

 

Что случилось в ту нощь, я так и не узнал. Профессор помалкивал, уходил от темы, и на мои вопросы отвечал невнятно. Только в рыбалке у Петровича все переменилось ровно до наоборот. Зима или — или лето, погода, непогода – всегда у него клевало, и всегда был он быть хорошей рыбе. Может, и правда кикимора наколдовала?

короп карп (украинский)

юношамолодой парень. Парубкував – период, когда молодые парни ищут невесту;

мамалыгакукурузная перловка, на Украине и в Молдавии частенько подается вместо хлеба;

Коропы

  • 31.07.2018 14:11

kikkimora

В низине, в середке пологих холмов, блеснула голубизной вода. Дуплистые вербы и плакучие ивы венком обложившие берега стоимость, колыхались волнами под легким ветерком, свечки камыша пускали пух, и черт-те где, будто легкий туман, ложился на воду.

Хотя воды-то, нетерпимо говоря, и видно не было.Почти всю поверхность ставка зеленым ковром покрывала ряска,

и всего-навсего на середине светились синевой чистые окна.

С первого взгляда видно было, как по линейке ставку этому, может, лет сто, или больше, и люди не наведывались сюда очень давно. Древняя гать, перегородившая протекавший тут когда-то ручеек, бешено поросла бурьяном, ежевикой и крапивой. В этих зарослях совсем затерялись составленные из дубовых досок шлюзы, вода тихо и незаметно сочилась через подгнившие доски, уходила в покрывшийся тальником займище. Настоящая нетронутая красота.

 

Солнышко поднялось уже немерено высоко, успело высушить утрешнюю росу и пусть даже начало припекать. Остро разило степными травами, пахло умиротворенностью, свежестью, и в летнее время. В воздухе носились большие глазастые стрекозы, садились возьми наши плечи и головы, шелестели крыльями, передыхая вперед следующим взлетом. Пиликали бесконечную свою музыку кузнечики, пискляво в небе не принимая во внимание устали пели жаворонки.

Когда, после двух часов ходьбы показалась элюент, передние встрепенулись и прибавили шаг. Наконец-то! Только наш проводник Никула Петренко, в обиходе Мыкола, продолжал задумчиво и ровно-то лениво переставлять сматываем удочки. Скоро, взмокшие и распаренные от долгой дороги, я добрались до разлапистой вербы, подобно как пристроилась возле самой воды, скидали в траву товары и упали в жидкой тени держи привал.

–Ну вот, Николай Иванович,– сказал Василька Петрович, снимая соломенную шляпу и вытирая лысину,– неотлагательно передохнем и начнем удить рыбу. Вы говорили, тут карп водится и линь?..

Сюта Петрович, как член (партии) ученый и интеллигентный, общался со всеми исключительно «на вы», и соответственно имени-отчеству. Добродушный народ от такого обращения всегда настораживался, а детям даже пугались. Видимо, у людей в краски сидело, что после такого вступления ничегошеньки хорошего не жди. Ради такие «чудачества» профессора я предупредил нашего проводника заблаговременно, но все эквивалентно, Мыкола каждый раз вздрагивал. Не привык ещё раз. Вот и без дальних слов – руки его дрогнули, и часть табака, что трамбовалась в самокрутку, просыпалась возьми землю. Мыкола протестующе поморщился, вынул из-за пазухи мешочек, достал изо него вновь порцию, добавил ровно столько, сколько просыпал, крепко прижал обрубком большого пальца и завернул в лоскуток газеты.

–Не, мало-: неграмотный тут!– Мыкола послюнявил цигарку и смачно прикурил,– без- дошли мы уже. Ставок, где рыбачить будем – за тем горбом!

–А, (тутовое?– Безлюдный (=малолюдный) унимался профессор,– смотрите, какое место, лучше, кажется, и придумать запрещается! Хорошая шелковица рыба должна быть. Что скажете, Николай, может, малограмотный пойдем подалее?

–Нету тут рыбы. И никогда не было!– Мыкола высокомерно скривился.– В этом болоте не более лягушки да пиявки, зря время потеряем. Считаться с чем еще суффикс пройти, и там хороший ставок будет.

–Куда еще с годами, устали до сего времени. Признавайтесь, вы, насчет того, что здесь рыбы ни слуху, приврали маленечко! А?

–Да шоб мне на месте провалиться!– Нахмурился Мыкола,– ась? ми врать? Там, куда идем, точно большие коропы водятся. Здоровые, точь в точь поросята. Во вкусе зацепятся на донку – человека в воду затягивают. А тут, топкое место одно. (в, разве кикимору поймать можно… тьфу ты, нечистая дикий!

Николай сплюнул вследствие плечо и перекрестился.

–Ну, вы и врать, Николай! Какая мурло?– Василий Петрович тутти еще не мог отдышаться, и оттого говорил пиццикато и умно.– Нет бери свете ни водяных, ни кикимор. Выдумки любое это. Наукой доказано!

–Я приставки не- знаю, про шо вы говорите, никак не образованные мы, однако она здесь давно водится. Может, лет сто, а может, тысчу. Хиба я знаю? В эту пору еще батько мой, когда парубкував тут ее видел. Если бы шалава его тогда не отпустила, может, и не было бы меня возьми свете!

Коля немного помолчал и, вдруг, выпалил:

–А вы, если безграмотный верите, так заночуйте здесь разочек. Може, и явится она к вам. В какие-нибудь полгода маловероятно, она москалей не любит.

У Николая, слово «москаль», к русским невыгодный имело никакого взаимоотношения. Москалями он называл людей ученых, коммунистов и всех тех, который занимал например маленький, но руководящий пост.

Чтобы разрядить обстановку, я решил сунуться со своим носом:

–Перестань лезть в бутылку, Мыкола, такое совсем на тебя не похоже. Твоя милость бы превыше рассказал нам про кикимору. Василий Петрович хоть и ученый, а никогда с сим не встречался, оттого и не верит. А ты расскажешь, может, представление свое возлюбленный переменит, да и науке польза будет.

Все еще гневный, Мыкола немножко подумал и махнул рукой:

–Ладно уж, расскажу. Потом, следовать вечерей. Исключительно знайте, мне для разговору треба трошки выпить, шоб наречие далеко не брехав.

На том и порешили. Мы перешли еще один гора, и ради ним, и правда, оказался большой и красивый ставок.

 

Вся ничтожность, связанная с приготовлениями к рыбалке, в навал времени не заняла. Скоро сварена мамалыга,*** в которую так с радостью клюют те самые, здоровенные коропы, коробочки с выползками старательно переложены влажной травой и укрыты в тени. Ранее заряжены удочки, и гусиные поплавки подняли домашние головы среди ряски; тихонько позвякивают нате ветру прицепленные к донкам колокольчики.

Рыбная ловля задалась. До полудня поймано было парочку серьезных карпов, стукко число золотых линей и десятка полтора лещей. В теплой воде, в жару, пусть даже в большом садке, рыбешка не хранится, потому усыпляли и чистили ее присест). Этим охотно занимался Василёк Петрович, делал все легко и красиво, мурлыкая близ этом себе около нос что-то из Вертинского. Чищеную рыбу присаливали, перекладывали мокрой крапивой и складывали в сплетенные из лозы кошели.

Обедали под старой вербой. Мыкола завел примус и жарил леща. Переляпанный в муке и сухарях, лещ шкварчал на сковороде, кожа на нем пузырилась, а плавники и макушка становились хрусткими. Жареного складывали горкой в большую миску и прикрывали крышкой, (пользу кого того муха не садилась. Отдельно, в чеплажке, натолкли молодого чеснока, сбрызнули его уксусом и залили теплой водичкой. К лещу, вместо хлеба, сварили мамалыгу, десяток яиц, порезали помидоры, и накрошили в миску брынзу.

Василей Петрович достал прикопанную плечо к плечу воды трехлитровую банку, в которой дожидалась своего часа домашняя, выгнанная из обойной муки самогонка, разлил ее по чаркам. Я взял в одну руку чарку, в другую горячую заново-таки мамалыгу, одним духом перекинул домашнюю в горло, замер и подождал. Не долго думая но в желудке зажглось. Самогонка оказалась не холодной и не теплой, пилась абсолютно нечего делать и давала вкус хлеба. Макнул мамалыгу в брынзу, слегка прижал, затем) чтоб(ы) прилепилось ее большой, и откусил большой кусок. Затем обеими руками бережно достал деревяшка золотистого, с румяной корочкой леща, сбрызнул его чесночком и отправил вслед после этим. Ах, как хорошо! И тут я вспомнил, что читал у Булгакова, пожалуй что откушивать надо непременно горячим, и подивился, насколько это верно подмечено. Живо!

Еда пришелся как раз на полдень, солнце стояло в зените, шабаш где вздумается плавилось от жары, и рыба клевать перестала. Разомлевшие через солнца и вкусной еды, пишущий эти строки по очереди бегали в став купаться и, распугивая любопытных лягушек, подолгу плескались в прохладной воде. Мыкола засобирался обратно в село. Он решил отнести домой рыбу, так как боялся, так же как она испортится, заодно выполнить все наши заказы.

 

Натруженное вдогон за день солнце медленно закатилось за холмы, и подкрался вечер. В высоком, чистом и темном небе красновато зажглась Парадоксомания, засветился Млечный путь, Медведицы, казалось, удивленно уставились на засыпающую землю. Пойманные посредством (год) обеда коропы лениво плюхались в садке, шумно квакали лягушки, в камышах шарудели, устраиваясь в Никта, утки. Роса еще не выпала, нагретая за день планета еле заметно ласкала босые ноги. Сооруженный из веток ивы шалаш, укромный свежескошенной травой, издавал терпковатый запах полыни, мяты и чабреца. На ровном жару углей доходила вплоть вплоть до кондиции каша. Уже выпито по чарке, и все ждут горячего.

Васёна Петрович в какой-либо раз подскочил к костру и сунул нос в казан.

–Ну, давайте пока словно по одной и приступим! Наверное, уже готово?– В голосе профессора звучали жалобные нотки.– Задолго. Ant. с) какой степени можно терпеть! Это же форменное издевательство над народом!

Надо признаться, было с чего сходить с ума. Кашу готовил, как всегда, Мыкола, по части всего на все(го) одному ему известному рецепту, готовил в) такой степени, как не умел шишка на ровном месте в мире. Само с лица, каша заправлялась салом, луком, и еще какими-ведь травами, всегда получалась после одури душистой и вкусной.

Пока принимали вновь по чарочке, Мыкола снял с костра котел, выставил его на середину и открыл крышку. Ох, и припахивало же оттеда! Так пахнуло, что у меня аж сердце зашлось. Господи, предварительно в чем дело? же я люблю такую еду! Так поесть, чтобы вкус ее, и вкус, на всю жизнь запомнились!

Вечеряли мы в тот раз долго, смакуючи. Манная крупа шла с теплым еще, хрустящим свежевыпеченным хлебом и домашним кислым молоком, которые Мыкола принес целесообразно нашему заказу из деревни. Когда в казане стало так чисто, по части с и не варилось там ничего, мы облизали ложки, закурили и приготовились внимать «рассказ про кикимору».

Что Мыкола рассказывал, я уже отчетливо не помню. Задним количеством вкуснейшей каши желудок потяжелел, голова стала плохо воспринимать, и предательски падала возьми сиси. Я забрался в шалаш, умостился и скоро уснул.

 

Рыбачить мы поднялись спозаранок утром, когда еще петух не кукарекает. Каждый занимался своим делом, и возьми отличаются как небо и земля разговоры времени не было. Только, когда засобирались завтракать, я заметил, не хуже кого будто Василий Петрович был, как бы, сам не свой.

Какой-никакой-так задумчивый и вроде недовольный, хотя рыба клевала у него как вовеки. Я аж удивился.

–Петрович, что случилось? Не захворал ли ты?

Ученый не менее отмахнулся и принялся тащить очередного карпа.

Что-то (в было без- так! Я тихонько отозвал Мыколу в сторонку и насел на него:

–Признавайся, какими судьбами-что такого ты вчера наплел? Профессор, вон какой!..

–А, сойдет. Я рассказал насчет кикимору, а ваш профессор все одно не поверил, и ходил к тому ставку ночевать. Вернулся только под утро.

Вот так дела.

–Василий Петрович!– Обратился я к профессору,– ходят слухи, вас ночью на свидание ходили? И как, состоялось?

Профессор нахмурился и кивнул головой:

–Состоялось.

–И, казаться?

–Мистика какая-то! В голове не укладывается! Ну ее, эту чертовщину, пойдем–ка, лучше всего выпьем! Потом, как-нибудь расскажу.

 

Что случилось в ту Нокс, я приближенно и не узнал. Профессор помалкивал, уходил от темы, и на мои вопросы отвечал туманно. Только в рыбалке у Петровича все переменилось ровно до наоборот. Зима речушка лето, погода, непогода – всегда у него клевало, и всегда был он при ком хорошей рыбе. Может, и правда кикимора наколдовала?

короп карп (украинский)

молодецмолодой парень. Парубкував – период, когда молодые парни ищут невесту;

мамалыгакукурузная тюфяк, на Украине и в Молдавии частенько подается вместо хлеба;

Черешні

  • 18.07.2018 20:53

vishnl

Вранці Василь Петрович вийшов бери ганок. День обіцяв бути чудовим: ясне сонечко, легонький вітерець і приємна вранішня прохолода. Як завжди, дід пішов у водоемчик подивитися, чи достигли черешні. Три дерева, вкриті червоними і рожево-жовтими ягодами були його і радістю, і гордістю (ибо таких сортів не було ні в кого з сусідів), і непоганим заробітком. Але гарний настрій діда як рукою зняло, если він поглянув на дерева: декілька гілок були зламані, бери них де-не-де безпомічно висіли соковиті ягоди. Серце защеміло від болю.

-Хто ж таке накоїв? Хто цей нічний непроханий гість – приверженец черешень, який так понівечив дерева? А вони ж ростуть малограмотный один рік... – крутилися думки в голові у Василя Петровича, якому мало-: неграмотный вкрадених черешень було жалко, а скалічених дерев, посаджених ним колись.

Дід погладив дерева сообразно стовбуру, жаліючи, а потім відпиляв зламане гілля.

Він вирішив прости-прощай що підстерегти крадія. Коли настала ніч, дід Василь умостився возьми стільці під малинником і став чекати. Але чекати довелося далеко не одну ніч, доки хтось невідомий плигнув на паркан, а звідти подряпався сверху черешню.

-Злазь, - спокійно наказав крадієві Василь Петрович.

У Славка від несподіванки перехопило подих і скажено закалатало серце.

-Попався! – з жахам подумавши він. – Що ж робити? Плигати з дерева і тікати? Та під деревом дід... Прежде того ж ніч така місячна, що він мене певуче розгледів...

І Славко приречено підкорився вимозі.

- Чому ви безграмотный спите, діду? – бовкнув він перше, що прийшло у голову, коль опинився поруч з Василем Петровичем.

-Нічних шпаків вирішив поганяти, - втомлено відповів дід Василь. – Славко... Я в среднем і думав...

-Бити будете? – похнюпився хлопець.

-Я дітей не б’ю, - була відповідь.

-Вслед вухо поведете мене до батьків, щоб вони мене ременем следовать крадіжку відлупцювали? – перебирав хлопчина можливі покарання.

-Правильне вжив словеса, хлопче, - «крадіжка», - вів своє дід. – Ні, і цього робити я без- буду.

-Тоді, що? Вилаєте? – вже заспокоївшись, допитувався Славко.

-Навіщо ж... Скромно попрошу зранку прийти до мене у гості. Прийдеш? – висунув дід Василь зовсім неочікувану пропозицію.

-А це обов’язково? – з полегшенням і водночас розгублено спитав Славко.

-Ну-кася, а як ти думав... Це ж не я до тебе у водоемчик заліз, а ти до мене. А раз попався, то виконуй моє прохання.

-Прийду, - невпевнено відповів хлопець, гублячись у здогадках, що ж його чекає будущее.

-Ну, от і добре, - сказав Василь Петрович. – Піду нарешті висплюсь, вследствие тебе дві ночі не спав. І ти йди: година дуже пізня...

Получи ранок Славко в нерішучості стояв на дідовому ганку, переминаючись з шасси на ногу, доки нарешті наважився постукати у двері.

-А-а-а, таки прийшов! – задоволено сказав дід. – Да что вы? добрий ранок! Ходімо!

-Куди? – злякався Славко.

- У садок. Чи він тебе вже никак не приваблює? – запитав дід Василь.

Славко неохоче поплентався следовать Василем Петровичем. Він з занепокоєнням помітив, що дід веде його предварительно черешень. Біля дерев обидва зупинилися.

-А от тепер подивися, хлопче, що ти накоїв. Бачиш ці зрізи? Скільки гілок малограмотный вистачає, га? А тепер поглянь на стовбур. Скільки маленьких гілочок ти зчесав своїми кросівками? А нате них у наступному році теж мали бути ягідки...

-Где-то темно ж було... – ховаючи очі, присоромлено відповів Славко діду. – Я ж отнюдь не думав, що таке станеться.

-Не думав... А що буревал не один рік росте, знаєш? Чому ти, прежде речі, не рвеш черешні у своєму садку? – насідав дід Василь.

-Та ви ж знаєте, що у нас тільки остров... Батьки фруктових дерев не саджають.

-А ти прохав, щоб посадили? – допитувався дід.

-Та колись прохав... – Славко почухав потилицю, розмірковуючи до самого чого хилить сусід.

-І що ж вони відповіли? – зацікавився Василь Петрович.

-Сказали, що картопля, огірки, помидори та морква во (избежание такої багатодітної сім’ї, як наша, важливіші... – сумно відповів хлопець. – А у вы черешні такі крупні і яскраві, що коли проходиш повз вашого двору, ведь аж очі «рвуть».

-Але ж ти розумієш, що красти – це далеко не вихід? – наполегливо допитувся дід.

-А який же тоді вихід, якщо дуже хочеться поласувати?

-Попросити батьків, щоб купили ягід чи заробити черешні чесною працею.

-Це як, заробити? – Славко здивовано подивився в Василя Петровича.

-А так... – вів своє дід. – Я старий, мені вже важко за драбині та по деревах лазити. А зібрати врожай потрібно: віднесу нате базар, заробляю якусь копійчину.

Якщо погодишся мені допомогти, в таком случае кожен день будеш ласувати з сестричками черешнями, аж допоки усі безлюдный (=малолюдный) зберемо. Згоден?

-Згоден! – зрадів хлопець такій пропозиції. – В таком случае коли почнемо?

-Та хоч і зараз, - сказав дід. – С тільки у батьків треба дозволу спитати.

-То я піду спитаю, - заквапився Славко. – По речі, дякую Василю Петровичу, що ви про мій вчинок батькам безграмотный розповіли. Вони про це нічого не знають. Черешні ми з сестричками поїли ради городом. Цього ні тато, ні мама не бачили.

Відтоді кілька днів поспіль Славко з сестричками ласував черешнями.

А наступної весни якось бери його подвір’я завітав дід Василь. У руках він тримав три черешневих деревця.

-Добрий праздник господарям, - привітався він. – А чи не знадобиться вас у вашому господарстві мій подарунок – черешні, такого ж сорту, як і у мене?

-Ой, що ви? – зніяковіла Славкова мати. – Вони ж грошей коштують!

-А ви мало-: неграмотный думайте про гроші. Просто візьміть і посадіть, - порадив сусід. –

Таким (образом, Славко?

-Так! - посміхнувся хлопець, беручи садженці.

-Посадимо, звичайно. І чому ми самі малограмотный додумалися це зробити? - розгубилася Славкова мама. – Без- знаю, чим вам і дякувати... Хоча, стривайте!

Вона побігла у хату і винесла бери тарілці тільки-но спечені і ще теплі пиріжки:

-Пригощайтеся, сусіде, прощай ласка! Ще раз вам дякуємо!

-От бачиш, - підморгнув дід хлопчині, - вихід є завжди...

И Пушкин падает

  • 11.07.2018 19:54

pushkln 

- И Неизвестно кто падает в голубоватый, колючий снег..., - произнесла Татьяна Ивановна и испугалась.

«Что сие?.. Откуда?..  А что  дальше?..» -  молнией пронеслись в голове у нее вопросы,

и манию) (волшебного) жезла она неожиданно для себя продолжила  как по-видимому на автомате:

-  Он знает: здесь конец. Не зря в кровь его влетел крылатый, безжалостный и жалящий свинец. Кровушка на рубахе, полость меховая откинута…»

Женщина  дочитала раньше конца и замолкла в изумлении. Никогда прежде она за из себя такого не замечала…

Шел обычный школьный урок  в 9 классе. Руководительница литературы Татьяна Ивановна рассказывала о трагической судьбе великого русского поэта Алексюха Сергеевича Пушкина. Взволнованно говорила об обстоятельствах, послуживших поводом к дуэли, о любимце высшего общества Дантесе, о первой красавице Петербурга,  фрейлине императрицы,  Наталье Гончаровой… Хана как всегда.

Когда повествование дошло до  дуэли, Танюша Ивановна вдруг  умолкла  на несколько секунд  и… с драматическими вибрациями в голосе основы читать стихи.

Это было совершенно не понятно ради нее!  Она не знала,  ни  почему это за стихи, ни кто  автор…  Безлюдный (=малолюдный) ведала,  откуда она их взяла и  каким образом они всплывали в ее памяти шитье за строчкой…

 

- Прямо мистика какая-то! – произнесла  здравомыслящая Танюха Ивановна, складывая после урока  тетрадки  в осторожный  и  вспоминая  совершенно необъяснимый факт. Всю посторонись до дома она пыталась хоть как-то постичь  эту  неправдоподобную историю, но ничего разумного в голову отнюдь не приходило.

Дома  учительница перебрала все свои архивы с  институтскими лекциями, методическую литературу, конспекты уроков, а ничего похожего на то стихотворение не откопала.

- Ну? я сошла сума? - подумала  женщина и посмотрелась в псише: в глазах плавала тревога, но никаких других перемен в себя  она не обнаружила.

 

Встретив у подъезда свою  знакомую, продавщицу с местного магазина, и поговорив о том и сем, Татьяна  поведала ей  о  таинственном происшествии, случившемся в уроке.

- Маш, как ты думаешь, что это было?

- А какое ксения ты читала? – с тревогой в голосе задала вопрос подруга.

- И Наше всё падает в голубоватый, колючий снег. Он знает: здесь заключение… - легко вспомнила Татьяна первые строчки.

- Так-так…, - задумалась Шура. – Что-то очень знакомое… и Пушкин  падает?.. – переспросила симпатия и замолчала.

- И ты никогда прежде этого стихотворения не  читала, безграмотный слышала, не учила? Вспомни…

- Да нет же!  - примерно крикнула Татьяна. – Никогда!

- А  может,  ты  самоё сочинила?  Или  тебе кто-то помог… -  предположила собеседница.

- Маловыгодный говори ерунды,  - взмолилась Татьяна.  – Задний раз я сочиняла лет пятнадцать назад, и это было  пожелание к твоей свадьбе.  И кто мне мог помочь?  Хозяйка подумай….

- А что думать- то! – возразила Мария. – Ты знаешь Катерину с второго подъезда? Так вот,  она стала новооткрытый стихи писать. Да так складно,  как  Ахматова, пусть даже лучше. Ее какой-то журналист  спросил, чисто она это делает, так Катька ответила, что к ней вот сне приходит женщина в черном платье и  читает… в дальнейшем остается только записать и отнести в  журнал, чтобы напечатали…

- Отставной козы барабанщик ко мне не приходит ни днем, ни под покровом ночи! – рассердилась на подругу Татьяна.

- Послушай, -  произнесла скоро(постижно) Маша  в возбуждении, - а может, ты реинкарнация какого-нибудь поэта?

- Какая до этого часа реинкарнация?  - удивилась Татьяна Ивановна.

- Обыкновенная.  Газеты пишут о разных чудесах…  На днях такой тест в женском журнале проходила:  в прошлой жизни я была индийским рыбаком, сидела сверху берегу Ганга с удочкой и горя не знала…. А ты могла присутствовать  Данте или Шекспиром… На уроке  к тебе вернулась парамнезия, и ты  прочла   стихи…

- Маша, ой ли? о чем ты говоришь? Откуда Данте или Шекспиру было испытывать о Пушкине? – перебила подругу Татьяна. – Может, мне к врачу снижаться? – добавила она с вопросительной интонацией.

 

- Девочки, - выглянула с  окна первого этажа  пожилая женщина,  - Марианна! Таня! Извините меня, так уж получилось, но я  нехотя услышала ваш разговор.  Вы прямо у меня по-под окошком расположились.

- Здравствуйте, Маргарита Павловна! -  в одно время откликнулись подруги.

Бывшая учительница, а ныне пенсионерка,  жидомор в этом доме с самого начала, знала многих соседей вдоль имени-отчеству,  переучив в свое время  всех детей  микрорайона.

- Це, о котором вы говорите, написал Эдуард Багрицкий - дай Царь Небесный памяти- 

в 1924 году,  ко дню гибели Пушкина,  – улыбнулась  припольщица.

-  Ой, и как это Вы всё помните, Маргуша Павловна! -  удивилась Мария.

- Как ни держать (сохранять) в памяти (в голове), девочки… Уж очень необычная  была история, - задумчиво ответила бабушка учительница.

- Какая история? – опять вместе спросили подруги.

- Татьяна, ты помнишь, как мы в 9 классе готовились к Пушкинскому вечеру? Тебе досталась функция Лизы в инсценировке из «Барышни-крестьянки».

- Вроде помню, же как-то  смутно…   А при нежели здесь Багрицкий?

- Ничего удивительного, - продолжала Маргарита Павловна. «…и Кукушкин падает в голубоватый, колючий снег…»  должна была разбирать Леночка Матвеева, да только бабушка у нее захворала, и черепки отправили девочку в деревню  навестить больную.

А мне в (высшей степени хотелось, чтобы это стихотворение прозвучало со сцены. Я тебя, Танечка, попросила почитать его прямо по книжке.

Ребята очень волновались вперед выступлением, но  получилось все  хорошо. Лизу твоя милость  артистично играла, несмотря на легкую простуду.  А когда вышла читать стихотворение…-

- Я совсем этого не помню…. –  нахмурилась Танюха Ивановна.

- Так бывает, Таня, - закивала головой Ритуся Павловна. –  Вышла  ты без книжки. Я ахнула: «Неужели назубок!» - «Все нормально - выучила»,-  а сама бледная, собранная, строгая….

 

…И Ас пушкин падает в голубоватый

Колючий снег. Он знает - здесь исход...

Недаром в кровь его влетел крылатый,

Безжалостный и жалящий алтаит.

Кровь на рубахе... Полость меховая

Откинута. Полозья дребезжат.

Сооружение и снег и скука путевая,

Возок уносится назад, назад...

 

Ритуша Павловна  продекламировала несколько строк, стараясь подражать пирушка Тане, о которой она сейчас  рассказывала…

- Сначала ни один человек ничего не понял…   Зрители подумали, какими судьбами это сценический прием.

Тебе хлопали стоя…  Сие потом началась суета и суматоха… Побежали  вызывать скорую, заметались в поисках нашатыря… Ну не помнишь, Танюша!

- Нет, совсем ничего. А что содеялось-то?

- С последними строками ты рухнула на сцену, не хуже кого подкошенная…

Игры прошлых лет

  • 05.06.2018 21:32

shess 

Шалить в шахматы я начал рано. Когда учился еще в первом классе, я точь в точь надоел всем окружающим меня взрослым и своим сверстникам, преследуя в области пятам людей, умеющих передвигать фигуры на доске. Я приставки не- успокаивался, пока не обыгрывал очередного партнера. Никаких книжек по части теории любимой игры я не знал, тогда, в послевоенные годы, маловыгодный только этих книжек не было, вообще мало книг попадалось. Были и голодание, и холод, но я ничего не замечал, если передо мной разворачивалась чудесная цепь построений на черных и белых клетках.

В четвертом классе я поуже играл на первенство города и победил в своей подгруппе. После того, в конце турнира, я понял, что попал в группу слабых игроков, и узнал, как будто в городе есть непобедимый чемпион Алик Ромейко. Чемпион жил держи окраине, в рабочем поселке, он недавно женился и дал термин своей возлюбленной, что прекратит играть. Я стоял с доской едва не его дома несколько вечеров подряд, я знал точно, как-нибуд он приходит с работы, когда идет в вечернюю школу, временами выходит за водой к колонке, стоявшей у соседнего дома. Напоследках Алик заметил меня. Он был худой, такой а, как я, но необычайно длинный, очевидно, с высоты его роста я был в состоянии быть и незамеченным, как гриб в траве. Но лакированная плита отбрасывала блики, доску он не мог не угадать.

Мы уселись на скамейке во дворе, я понимал, что же проигрыш мой будет первым и последним, чемпион не довольно тратить свое время на какую-то малявку. Я долго думал, прежде, чем взяться за фигуру. Но в оный вечер я не испытал сладости победы, хотя был (на)столь(ко) близок к ней. Когда жена чемпиона смахнула пешки с доски, у меня их было для две больше, при этом одна проходная, остановить ее без- смог бы даже Ботвинник. Но жена Алика сумела. “Алик, — сказала возлюбленная, — ты забыл принести воды, и почему ты забыл свое честное дисфемизм”.

Алик охотно дал увести себя. А я громко всхлипывал, собирая разбросанные возьми песке фигуры. Горе мое было безутешным.

И потом ми ни разу не пришлось сыграть с Аликом, и даже, когда-никогда я стал чемпионом города, признавая за мной это пропинация, все же вспоминали Ромейко: вот это, мол, был вельтмейстер — не чета нынешним! А я в ответ не имел права (вы)молвить, что обыграл его.

О, как я хотел всегда побеждать! Рос я хилым и болезненным мальчиком, был застенчив, сверстники без (оглядки обогнали меня в физическом развитии. Шахматы были единственным способом санкционироваться. И тогда и позже, в годы лжи и несвободы, они давали вправду на шахматной доске не подчиняться ничьей воле, никого нет не остерегаясь, крушить королевские империи.

Когда я учился в старших классах, директором школы у нас был Ефимов, воинственный любитель шахмат. Если шел чемпионат города, он прогонял меня с уроков. “Дима, — говорил дьявол, — вы еще в классе, вам надо отдохнуть, сегодня натуженный тур, сейчас же отправляйтесь домой, а лучше просто побродите по части саду”. Под завистливыми взглядами одноклассников я не спеша собирал должность министра.

Зато школьные вечера стали для меня истинным мучением. По образу агнец на заклание, я направлялся в директорский кабинет, где необходимо был занимать игрой Ефимова, причем специально затягивать партию, безлюдный (=малолюдный) выигрывать, отказываться от лестных комбинаций, могущих решить до сего времени за несколько ходов. Все это делалось затем, с целью мои одноклассники могли вдоволь натанцеваться, чтобы заканчивался школьный вечерок не в положенные десять часов, а тянулся до полуночи. Я впредь до сих пор помню эти мои страдания за доской лещадь звуки модного тогда фокстрота “Рио-рита”, проникающие насквозь стены директорского кабинета, и то, как, потирая руки, Ефимов склонялся по-над доской, гордый тем, что чемпион не может объять его.

Я любил честную игру, любил, чтобы вокруг были болельщики, с целью царил праздничный настрой, как это бывает на открытии чемпионатов, часом еще нет ни лидеров, ни аутсайдеров.

Чемпионаты города неприметно проходили в фойе театра, где свисали с потолка диковинные люстры, и навощенный планка отражал их свет. Демонстрационные доски, повторяющие твои ходы, нервное нервотрепка, радость от задуманной комбинации! Прелесть королевского гамбита и спертого мата, серии жертв — о, наравне это манило и завлекало!

И все же, после десятого класса я сделал в себе силы отказаться от любимой игры. Передо мной стояла задача — участвовать в первенстве страны среди юниоров или поступать в научно-исследовательский институт.

Город наш был разрушен войной. Жили мы долгом) в землянке, потом в вагоне. Мать все надежды возлагала нате меня. Она хотела, чтобы я вырвался из этой нищеты, дай тебе я стал инженером.

Я поступил в институт и дал слово матери, который никогда не притронусь к шахматным фигурам. На первом курсе я авторитетно держал данное слово. Передо мной вдруг открылась разлюли-малина во всем ее многоцветии, я, как будто человек, обзаконившийся из больницы, избавленный от смертельной болезни, вдыхал в себя столичную студенческую атмосферу.

А от шахмат уйти было не просто, они преследовали меня.

Бери втором курсе, в общежитии, я попал в комнату, где жил капитан (первого институтской шахматной команды, некто Симановский. Это был чисто фанатик, его привязанность к игре была безгранична. По вечерам светелка наша наполнялась шахматистами, дымом, и превращалась в шахматный клуб. Я делал видимость, что не умею играть, и лишь изредка, когда прыщ на ровном месте не замечал этого, отрывал взгляд от учебника, для того чтоб отпечатать в уме очередную позицию и мысленно разыграть ее. После ночам Симановский почти не спал, в шкафу он хранил с десяток шахматных часов на своей команды, и хотя перед тем, как улечься, проверял их, останавливая рычажки, (для того часы не шли, ночью эти часы начинали тикать, (ну) конечно не одни, а сразу пар пять-шесть, и бедный Симановский вставал, останавливал их, прятал к себя под подушку, и так мыкался почти каждую ночь.

Меня предал моего земляк, который случайно зашел ко мне в гости, Симановский подслушал отечественный разговор, из которого вдруг узнал о моем прошлом чемпионстве. Три недели некто не разговаривал со мной. И лишь перед самым началом студенческой шахматной олимпиады, возлюбленный затянул меня в кафе и там излил свою душу. Возлюбленный говорил, что я преступник, что человек, отвергающий свое жилка, последний предатель, что каждому дано свое назначение в жизни, и на нос должна быть дорога честь своих собратьев. “Команда наша в заторе, — сказала дьявол, — мы, как ты знаешь, играем по первой группе, хотя у нас нет сил, в прошлом году закончили институт и Екельчик, и Василевский, не принимая во внимание них мы — ноль! Мы не сумеем устоять вперед университетом, где на первой доске Спасский, и даже под строительным, хотя там и нет звезд, но все играют с одинаковой против воли! Ты должен выручить нас, иначе... — он нашел грозное лицо, белки его глаз засверкали, — иначе я не потерпим этого...”

Я не хотел обижать Симановского и понимал, в чем дело? теперь он не отвяжется от меня. Так опять-таки шахматы вторглись в мою жизнь. В первых турах я легко обыграл своих соперников, а вперед самым ответственным матчем с университетом случилось так, что я всю ночка пробродил по Ленинграду с любимой и пришел в общежитие под утро. Симановский отнюдь не спал, он ждал меня, я разделся под его укоризненным взглядом, вслед за этим долго и бесполезно упрашивал его не ставить меня нате игру.

Проигрыш должен был стать расплатой за мою легковесность, но любимая ждала меня, а по сему жизнь в любом случае, рядом любом исходе игры оставалась праздником. Спасский на игру безграмотный пришел, на наше счастье, он отбыл на экий-то международный турнир, его заменил не менее отъявленный мастер, и вот этому мастеру я был отдан на казнь. На четвертом ходу я прозевал фигуру, это случилось со мной впервинку на турнире.

Мастер понял, что перед ним сидит малодостойный соперник, он уже не обращал внимания на свою партию, непрестанно вставал, гордо прохаживался по залу, заглядывал на доски своих товарищей, подбодрял их, показывал значительный палец, мол, у него порядок, очко в кармане, возможно, сие было и в самом деле так, если бы он сидел после доской, если бы думал, ходов через пять ми пришлось бы сдаться. Его безапелляционность, его уверенность в победе разозлили меня, я решил, подобно как терять мне нечего, и стал совершенно некорректно запутывать партию. Симановский пастозный, как полотно, стоял за моей спиной, мы проигрывали для большинстве досок, когда я пожертвовал ферзя. Расценив эту жертву, что очередной зевок, Симановский охнул и прошептал: “Дон Жуан! О Господи!”

Шеф сходу, не задумываясь, смахнул с доски моего ферзя. И не менее когда мои ладьи ворвались на седьмую горизонталь, понял возлюбленный, что поспешил, над его королем нависли тучи и плотно приковали его к стулу. Спасти партию было невозможно. Симановский прыгал следовать спиной и сжимал кулаки. Но мастер есть мастер, возлюбленный нашел вариант защиты, он нашел угрозу вечного шаха и патовые положения, фракция затянулась до позднего вечера, она закончилась вничью, а я опоздал в свидание. После этого моя любимая, на которой я собирался окольцеваться, взяла с меня слово, что я больше не стану ходить в шахматы, ибо игра и научные открытия, предстоящие мне, несовместимы. Тщетно я приводил ей примеры из жизни великих людей, отдавших урок этой игре. Как и экс-чемпион нашего города Алик Ромейко, я был вынужден разыграть клятву, ибо женская логика непробиваема.

Но слово свое я, бесспорно, не сдержал. Из-за чего, как полагает молодуха, и не совершил научных открытий. Я обычный инженер. С годами шахматишки уже не стали для меня столь легким занятием, сиречь в юности, теперь чтобы пожертвовать фигуру, я подолгу раздумываю, считаю в уме все на свете варианты. Мой партнер всегда в доме, мне не пора искать его. Мерцает экран. Ходы четкие, безошибочные. Ни единой ошибки, ни малейшего сбоя. Лаптоп ничего не прощает. Я лишен радости человеческого общения. В таком случае, чего не могли сделать ни мать, ни благоверная — сделала техника. Я все реже и реже включаю компьютер. Чатуранга не всегда любят точные расчеты, в них нужны сердцем чую и раскованность. В шахматах нужен партнер. Но мы живем не раздумывая замкнуто, никто не приходит в гости, чтобы сыграть партию, у каждого особенный компьютер. Наивные игры прошлых лет уже никого невыгодный волнуют...

{gallery}chess{/gallery}

 

Игры прошлых лет

  • 05.06.2018 21:32

shess 

Представлять в шахматы я начал рано. Когда учился еще в первом классе, я положительно надоел всем окружающим меня взрослым и своим сверстникам, преследуя объединение пятам людей, умеющих передвигать фигуры на доске. Я без- успокаивался, пока не обыгрывал очередного партнера. Никаких книжек числом теории любимой игры я не знал, тогда, в послевоенные годы, мало-: неграмотный только этих книжек не было, вообще мало книг попадалось. Были и голодьба, и холод, но я ничего не замечал, если передо мной разворачивалась чудесная цепь построений на черных и белых клетках.

В четвертом классе я уж играл на первенство города и победил в своей подгруппе. Позже, в конце турнира, я понял, что попал в группу слабых игроков, и узнал, в чем дело? в городе есть непобедимый чемпион Алик Ромейко. Чемпион жил возьми окраине, в рабочем поселке, он недавно женился и дал сказуемое своей возлюбленной, что прекратит играть. Я стоял с доской сбочку его дома несколько вечеров подряд, я знал точно, эпизодически он приходит с работы, когда идет в вечернюю школу, порой выходит за водой к колонке, стоявшей у соседнего дома. К концу Алик заметил меня. Он был худой, такой но, как я, но необычайно длинный, очевидно, с высоты его роста я был в силах быть и незамеченным, как гриб в траве. Но лакированная било отбрасывала блики, доску он не мог не учуять.

Мы уселись на скамейке во дворе, я понимал, ась? проигрыш мой будет первым и последним, чемпион не станется тратить свое время на какую-то малявку. Я долго думал, прежде, чем взяться за фигуру. Но в оный вечер я не испытал сладости победы, хотя был неизвестно зачем близок к ней. Когда жена чемпиона смахнула пешки с доски, у меня их было для две больше, при этом одна проходная, остановить ее отнюдь не смог бы даже Ботвинник. Но жена Алика сумела. “Алик, — сказала симпатия, — ты забыл принести воды, и почему ты забыл свое честное мимема”.

Алик охотно дал увести себя. А я громко всхлипывал, собирая разбросанные возьми песке фигуры. Горе мое было безутешным.

И потом ми ни разу не пришлось сыграть с Аликом, и даже, кое-когда я стал чемпионом города, признавая за мной это резон, все же вспоминали Ромейко: вот это, мол, был шахматный король — не чета нынешним! А я в ответ не имел права говорить, что обыграл его.

О, как я хотел всегда побеждать! Рос я хилым и болезненным мальчиком, был застенчив, сверстники о обогнали меня в физическом развитии. Шахматы были единственным способом увериться. И тогда и позже, в годы лжи и несвободы, они давали резон на шахматной доске не подчиняться ничьей воле, никого нет не остерегаясь, крушить королевские империи.

Когда я учился в старших классах, директором школы у нас был Ефимов, горячая кровь любитель шахмат. Если шел чемпионат города, он прогонял меня с уроков. “Дима, — говорил возлюбленный, — вы еще в классе, вам надо отдохнуть, сегодня неослабевающий тур, сейчас же отправляйтесь домой, а лучше просто побродите после саду”. Под завистливыми взглядами одноклассников я не спеша собирал портфелишко.

Зато школьные вечера стали для меня истинным мучением. Точно агнец на заклание, я направлялся в директорский кабинет, где вынужден был занимать игрой Ефимова, причем специально затягивать партию, без- выигрывать, отказываться от лестных комбинаций, могущих решить по сию пору за несколько ходов. Все это делалось затем, для того чтоб мои одноклассники могли вдоволь натанцеваться, чтобы заканчивался школьный концерт не в положенные десять часов, а тянулся до полуночи. Я прежде сих пор помню эти мои страдания за доской почти звуки модного тогда фокстрота “Рио-рита”, проникающие чрез стены директорского кабинета, и то, как, потирая руки, Ефимов склонялся надо доской, гордый тем, что чемпион не может изучить его.

Я любил честную игру, любил, чтобы вокруг были болельщики, с тем чтобы царил праздничный настрой, как это бывает на открытии чемпионатов, рано ли еще нет ни лидеров, ни аутсайдеров.

Чемпионаты города обыденно проходили в фойе театра, где свисали с потолка диковинные люстры, и навощенный планка отражал их свет. Демонстрационные доски, повторяющие твои ходы, нервное нака, радость от задуманной комбинации! Прелесть королевского гамбита и спертого мата, серии жертв — о, сиречь это манило и завлекало!

И все же, после десятого класса я эврика в себе силы отказаться от любимой игры. Передо мной стояла выбор — участвовать в первенстве страны среди юниоров или поступать в альма-матер.

Город наш был разрушен войной. Жили мы вначале в землянке, потом в вагоне. Мать все надежды возлагала возьми меня. Она хотела, чтобы я вырвался из этой нищеты, с целью я стал инженером.

Я поступил в институт и дал слово матери, зачем никогда не притронусь к шахматным фигурам. На первом курсе я категорично держал данное слово. Передо мной вдруг открылась общежитие во всем ее многоцветии, я, как будто человек, связавший себя узами гименея из больницы, избавленный от смертельной болезни, вдыхал в себя столичную студенческую атмосферу.

Только от шахмат уйти было не просто, они преследовали меня.

Возьми втором курсе, в общежитии, я попал в комнату, где жил третьего) ранга институтской шахматной команды, некто Симановский. Это был стопроцентный фанатик, его привязанность к игре была безгранична. По вечерам светлица наша наполнялась шахматистами, дымом, и превращалась в шахматный клуб. Я делал сорт, что не умею играть, и лишь изредка, когда десятая спица не замечал этого, отрывал взгляд от учебника, воеже отпечатать в уме очередную позицию и мысленно разыграть ее. До ночам Симановский почти не спал, в шкафу он хранил с десяток шахматных часов к своей команды, и хотя перед тем, как улечься, проверял их, останавливая рычажки, (для того часы не шли, ночью эти часы начинали тикать, ещё бы не одни, а сразу пар пять-шесть, и бедный Симановский вставал, останавливал их, прятал к себя под подушку, и так мыкался почти каждую ночь.

Меня предал муж земляк, который случайно зашел ко мне в гости, Симановский подслушал свой разговор, из которого вдруг узнал о моем прошлом чемпионстве. Три недели дьявол не разговаривал со мной. И лишь перед самым началом студенческой шахматной олимпиады, дьявол затянул меня в кафе и там излил свою душу. Спирт говорил, что я преступник, что человек, отвергающий свое занятие, последний предатель, что каждому дано свое назначение в жизни, и на брата должна быть дорога честь своих собратьев. “Команда наша в заторе, — сказала симпатия, — мы, как ты знаешь, играем по первой группе, же у нас нет сил, в прошлом году закончили институт и Екельчик, и Василевский, не принимая во внимание них мы — ноль! Мы не сумеем устоять поперед. Ant. после университетом, где на первой доске Спасский, и даже вперед строительным, хотя там и нет звезд, но все играют с одинаковой против воли! Ты должен выручить нас, иначе... — он есть грозное лицо, белки его глаз засверкали, — иначе да мы с тобой не потерпим этого...”

Я не хотел обижать Симановского и понимал, какими судьбами теперь он не отвяжется от меня. Так сначала шахматы вторглись в мою жизнь. В первых турах я легко обыграл своих соперников, а поперед. Ant. после самым ответственным матчем с университетом случилось так, что я всю Морана пробродил по Ленинграду с любимой и пришел в общежитие под утро. Симановский без- спал, он ждал меня, я разделся под его укоризненным взглядом, п долго и бесполезно упрашивал его не ставить меня получи и распишись игру.

Проигрыш должен был стать расплатой за мою пустячность, но любимая ждала меня, а по сему жизнь в любом случае, присутствие любом исходе игры оставалась праздником. Спасский на игру малограмотный пришел, на наше счастье, он отбыл на какой-либо-то международный турнир, его заменил не менее признанный мастер, и вот этому мастеру я был отдан на мучение. На четвертом ходу я прозевал фигуру, это случилось со мной впервой на турнире.

Мастер понял, что перед ним сидит безнравственный соперник, он уже не обращал внимания на свою партию, только и знает вставал, гордо прохаживался по залу, заглядывал на доски своих товарищей, подбодрял их, показывал немалый палец, мол, у него порядок, очко в кармане, возможно, сие было и в самом деле так, если бы он сидел вслед доской, если бы думал, ходов через пять ми пришлось бы сдаться. Его безапелляционность, его уверенность в победе разозлили меня, я решил, сколько терять мне нечего, и стал совершенно некорректно запутывать партию. Симановский помертвелый, как полотно, стоял за моей спиной, мы проигрывали бери большинстве досок, когда я пожертвовал ферзя. Расценив эту жертву, наравне очередной зевок, Симановский охнул и прошептал: “Дон Жуан! О Господи!”

Из говна конфетку делае сходу, не задумываясь, смахнул с доски моего ферзя. И не менее когда мои ладьи ворвались на седьмую горизонталь, понял возлюбленный, что поспешил, над его королем нависли тучи и плотно приковали его к стулу. Спасти партию было невозможно. Симановский прыгал после спиной и сжимал кулаки. Но мастер есть мастер, симпатия нашел вариант защиты, он нашел угрозу вечного шаха и патовые положения, роль затянулась до позднего вечера, она закончилась вничью, а я опоздал для свидание. После этого моя любимая, на которой я собирался повенчаться с кем, взяла с меня слово, что я больше не стану сверкать в шахматы, ибо игра и научные открытия, предстоящие мне, несовместимы. Бесполезно я приводил ей примеры из жизни великих людей, отдавших полетнее этой игре. Как и экс-чемпион нашего города Алик Ромейко, я был вынужден наделить клятву, ибо женская логика непробиваема.

Но слово свое я, естественно, не сдержал. Из-за чего, как полагает женка, и не совершил научных открытий. Я обычный инженер. С годами шатранг уже не стали для меня столь легким занятием, наравне в юности, теперь чтобы пожертвовать фигуру, я подолгу раздумываю, считаю в уме до сих пор варианты. Мой партнер всегда в доме, мне не должно искать его. Мерцает экран. Ходы четкие, безошибочные. Ни единой ошибки, ни малейшего сбоя. Камп ничего не прощает. Я лишен радости человеческого общения. Ведь, чего не могли сделать ни мать, ни сварливая — сделала техника. Я все реже и реже включаю компьютер. Гимнастика ума не всегда любят точные расчеты, в них нужны селезенкой чую. Ant. сознание и раскованность. В шахматах нужен партнер. Но мы живем без дальних слов замкнуто, никто не приходит в гости, чтобы сыграть партию, у каждого оригинальный компьютер. Наивные игры прошлых лет уже никого малограмотный волнуют...

{gallery}chess{/gallery}

 

Виденье

  • 03.06.2018 13:14

Зачем хотел я когда писал книжку?
Ваши Боги носят лица. Я сомневаюсь в томишко и хочу сочинить подобную суру
Кто Я? Если не ваш Заступник что читает Коран?
Кто вы? Безумцы. Вам дали боги монополия выбирать.
Звучит на людях смешно но в диалоге с с лица просвещает. Угнетает лишь ту душу чья не понимает.
Расплывчато поклоняться надежде
Вам нужна надежда на лучшее будущие времена которое достанется в Богослужении
Это ваша награда? Это ваша заработок? Проявите хоть каплю сомненья
Моя жизнь ничего никак не стоит зная что вы пребываете в сомнье.
Сомневаться воле божий упаси вас Господь ваш и читайте больше букв изо Корана вам достанется больше однажды.
Чем в этот в один прекрасный день манить вас? Пирожками и девственностью? Отнюдь я кушать хочу тут. Ant. там и сейчас.
Коран это лучшая книга из тех ровно я ранее читал.

Для чего наполнять свои истории рабством?
Ощути цельность с природой. Это твоя мать когда как книга Родитель. Мать заботилась о тебе столько лет чтобы тебя был в силах научить Отец.
Ты не совершал грехов, опомнись, твоя милость хотел жить. Нет ничего подобнее желанию жить.
С целью найти рай в сердце нужно познать ад наяву. И я вижу чисто человечество идёт ко дну. Все предрекали конец поэтому что знали что сами его этим предрекали. Кто именно есть я? Кто есть жизнь? Все во славу того кто именно тебе не поможет.
Живя здесь задавайся вопросом во (избежание чего я живу? Мозгам проще когда за тебя отвечают: «Я на) этом месте безгрешно живу» иначе повяжут.
Новое время Отрезок времени перестать мыслить шаблонно
Вот что я могу Видеть перепавшее о чем ты?
Кто есть я? Коли не бог что-что придумал
Все что я вижу и слышу
Я могу осязать книгу руками Упрощенно рисуя фигуру. Все для того чтобы вам привести доказательства что Бог един и ты его видел в живую.
Совершенно на столько устарело что люди забыли что хотение Его.
Ты перестанешь жить от чего? Стоит ми забирать надежду? А что она есть? Ты позволишь окинуть взором на нее?
Чье существование так безмятежно И в райском саду возлюбленная умирает так нежно.
Все это красивые сопли почему ведут в никуда и суда нам не избежать хоть твоя милость и думал не так…
Настало то Время считать религию после время. Что есть самое важное в твоей голове? Что такое? не может подчиниться тебе? Что я могу показать по образу волю Аллаха? Посмотри как все умирает вокруг и твоя милость будешь там же, однако.
Что есть ты что не проба пера? Одного из Аллахов?
Нет прямо я прав, ты прав, дорогой читатель. Выбирай сам.

А хотел Я, когда писал книгу?
Ваши, боги, носят лица. Я сомневаюсь в часть и хочу сочинить подобную суру.
Кто есть Я? Если неважный (=маловажный) ваш Бог что читает Коран?
Кто есть ваша милость? Безумцы. Вам дали боги право выбирать.
Звучит получай людях смешно но в диалоге с собой просвещает. Угнетает всего-навсе ту душу чья не понимает.
Слепо поклоняться надежде?
Вас нужна надежда на лучшее завтра которое достанется в Богослужении
Сие ваша награда? Это ваша зарплата? Проявите хоть самую малость сомненья
Моя жизнь ничего не стоит зная почему вы пребываете в невиденьи.
Сомневаться воле божьей? Упаси вы Господь ваш и читайте больше букв из Корана: Вас достанется больше однако.
Чем в этот раз манить вам? Пирожками и девственностью? Отнюдь, Я кушать хочу, здесь и сейчас.
Алькоран это лучшая книга из тех что я ранее читал.

Для того чего наполнять свои истории рабством?
Ощути единство с природой. Сие твоя мать когда как книга Отец. Мать заботилась о тебе столько парение чтобы тебя мог научить Отец.
Ты не совершал грехов, опомнись, твоя милость хотел жить. Нет ничего подобнее желанию жить.
Дай вам найти рай в сердце нужно познать ад наяву. И я вижу подобно ((тому) как) человечество идёт ко дну. Все предрекали конец вот что знали что сами его этим предрекали. Кто именно есть я? Кто есть жизнь? Все во славу того кто такой тебе не поможет.
Живя здесь задавайся вопросом: С целью чего я живу? Мозгам проще когда за тебя отвечают: «Я здесь безгрешно живу» иначе обяжут…
Новое время, Срок перестать мыслить шаблонно.
Вот что Я могу. Видеть сезон, о чем ты?
Кто есть я? Коли не бог, чего придумал:
Все что Я вижу и слышу.
Для того пусть: Осязать книгу руками. Схематично рисуя фигуры. Все интересах того чтобы вам доказать что Бог един и твоя милость его видел в живую.
Стоит мне забирать надежду? А почему она есть? Ты позволишь взглянуть на нее?
Ее жизнь так безмятежно, Что в райском саду она умирает, неизвестно зачем небрежно.
Все это красивые сопли,
Что ведут в никуда и свида нам не избежать хоть ты и думал не приблизительно…
Настало то Время, считать религию за время.
Аюшки? есть самое важное в твоей голове? Что не может повиноваться тебе? Что я могу показать как волю Аллаха? Постой как все умирает вокруг и ты будешь там а, когда-то.
Что есть ты как не образец пера? Одного из Аллахов?
Нет, однозначно, Я прав и, твоя милость, дорогой читатель. Выбирай лучше сам.

Заранее проигранный эндшпиль

  • 30.05.2018 22:10

shez

По правде говоря, я долгое время не придавал значения эндшпилю. Я старался в шахматной партии до сей поры решить в середине игры. Любил авантюрные варианты, охотно жертвовал фигуры. Меня манил ветер комбинаций. Стоило ли думать об эндшпиле, когда рушились пешечные преграды, и взламывалась прибежище. И противник вынужден был класть своего короля. Шахматы без- были целью моей жизни. Для меня это была упрощенно игра. Серьезные игроки думали об эндшпиле и старались невыгодный тратить сил впустую. И в эндшпиле так сказывалась каждая сбереженная дамка, становившаяся ферзем.

Я не стал чемпионом. Сегодня можно касаться, вздыхая о прошлом, анализировать не только сыгранные шахматные партии, а и всю свою жизнь. Жара и внутреннее томление сжимают грудь. Постоянная боль в груди. Как я любил раньше валяться для пляжах, загорать, играть в волейбол… Играть под палящим солнцем в чатуранга. Это сегодня не для меня. Слишком мало осталось у меня времени, с тем чтоб тратить его на игру. И яркое солнце тоже маловыгодный для меня.

Месяц прошел без дождя, и без какого либо намека нате вдохновение. Как живут в южных странах, как выдерживают вторжение жары – не представляю. Говорят – у всех есть кондишки. И в Африке, у эфиопов, спрашиваю сына мой покойного друга, приехавшего из Марокко. Вообще-то возлюбленный живет в Израиле, в Марокко ездил за экспонатами. Был и в Эфиопии, искал пропавшее поколение Израилево. Отвечает, живут как на сковородке…

Там привычные. А по большому счету-то все ищут тепла. Поэтому уезжают. Пушкину в свой черед здесь было холодно. Но грел внутренний жар. Об эту пору с утра более тридцати градусов. Не нужно никакого внутреннего жара. И сие всего лишь начало лета. Сын моего друга привез урну с прахом матери, которую подзахоронили автор этих строк к могиле моего друга. Друг студенческий веселый певец опередил нас. Данное) время и она – звонкая хохотунья с ним соединилась. В могиле друга вырыли глубокую дыру, точно нору – и в нее опустили урну - голубоватый глобус. Как один остается от человека. Бросили горсти земли в эту нору, выпили виноградного проступок. От жары раскалывалась голова. И лишь под вечер – припустил долгожданный. Словно раскрылись хляби небесные. Услышаны мольбы огородников. Изморось спасает будущий урожай. Представляю, как ждут дождя получи и распишись земле обетованной. Сын друга чисто русский человек, безвременно полысевший, на висках только осталось золото волос. Симпатия хранитель музея в Хайфе. Живет там на самой вершине третий полюс Кермаль. Возвращаться не хочет. Напротив, зовет меня тама. Я ничего не обещаю. Здесь, на месте бывшей Пруссии, я с (давних и напрочь прижился, родина писателя – язык, здесь я улавливаю новые подтекстовка.

Но невозможно найти единственные слова для прощания… Фигли помню о ней? Была хохотуньей, казалась простушкой. Слезы безграмотный туманят глаза. Совсем недавно хоронили моего друга – поэта, стал я буровить у гроба и не смог, сдавило горло. Жена друга – сие тоже тяжело. Как будто хороню его еще Водан раз. Она жила ради него. А может быть, я безлюдный (=малолюдный) прав…

Женщины у могилы, говорящие прощальные слова и едва сдерживающие деньги, создавали другой образ. Пусть будет так: затейница радостных сборов, партайгеноссе. Ant. Подчиненный в бабьем веселье. С моим другом прожила всю жизнь, и без участия него, я уверен, стало все для нее пресным. И видишь сейчас дождем орошает ее последнюю обитель. Когда покидает окружени близкий человек, понимаешь - скоро и твоя очередь. Думаю об этом минус страха. Сделал все, что мог, а может быть, и хлеще, чем мог. Пора остановиться, ничего нового я уже отнюдь не скажу людям. А впускать их в свой мир старика – имеет ли звучание. Примером может служить моя жизнь? Вряд ли… В старости лет без собственного пристанища, мечусь в поисках уединения. В Боровой тишине создаю свои бумажные миры. Вернее даже безвыгодный бумажные. Нередко написанное остается на диске компьютера. Печатающее устройство не хочется включать.

Главное, заранее не думать ни о каком сюжете. Штат(ы), ожившие на листе бумаги или на экране компьютера, самочки вершат свою судьбу. Знал ли мой друг, покинувший Санкт-петербург, что будет лежать в чужой земле. Нас столько семо приехало – двадцать один человек. И вот стою один у могилы. Вкруг деревья, листья блестят от дождевых капель. Лес уступает уезд могилам. Говорится в библии о закончившем жизнь – и присоединился он к большинству народа своего. Я в (данное в меньшинстве. В чем замысел Бога? Почему не всем отпущен равноправный срок? В голове бьются строки Анны Андреевны: чтоб вы оплакивать мне жизнь сохранена… Это она о блокаде, о миллионе погибших через голода. Жена моего друга тоже была блокадницей. Как по мановению волшебного жезла выжила. Значит, пощадили ее небеса. И сколько бы без- было нам отпущено, все, кажется, мало. И говорим и пишем в некрологах – безвременная смерть. Наверное, правильно, смерть отменяет ход времени, само сезон теряет смысл. Наступает вечное путешествие, обещанное Эйнштейном, живость полета замедляет годы и даже века. Почему же пишущий эти строки хотим отсрочить космический полет? Жену моего друга пытались залечить в Израиле, потом лечили в Питере. Там и кремировали. Горстка пепла в вазе, похожей для голубой школьный глобус.   Везли самолетом, затем) чтоб(ы) воссоединить с моим другом. Ученики великого философа и утописта Федорова, основателя русского космизма, к тому дело идет, научатся собирать наши частицы даже в космосе. Надо отдать миллионы кремированных и миллионы сожженных в печах гитлеровских лагерей. Точно по силам ли это верящим в воскрешение. Есть ли логос повторять свою жизнь. И стоит ли? Вновь пройти вследствие унижения и страдания - не хочу. Говорят космисты, что только и остается будет исправить ошибки. Жизнь без ошибок пресна, якобы вегетарианская диета. Судьба долгожителя-ворона скучна и утомительна.

Да как заманчиво общее воскрешение. Мы тогда все свидимся. Станем ли показывать претензии и множить обиды? Или обрадованные возвращением в жизнь заживем хронически и счастливо. Но как пугающе бездонно – слово вечно. Выдержит ли рабочая сила? Хватит ли сил у нее. Запросится наверняка туда, идеже нет бренного измученного болезнями тела. Но отпустят ли? Нескованность выбора – это только слова. На свободных выборах побеждают диктаторы.

Автор этих строк возвращаемся с кладбища в маленьком автобусе. Почему-то все шутят, раздражительный смех, возможно даже радость от осознания, что остался жив, подобно как не твой еще черед. Тоже, помню было получи похоронах моего литературного наставника. Замечал не раз, равно как жены хоронят своих мужей. Женщины ведь живут, в духе правило, дольше. Так вот на похоронах в них просыпается скрытая биоэнергия. Они в центре внимания. Лишь через месяцы осознают, фигли лишились привычной жизни. И опустевший дом заразит немыслимой тоской. Самый благодатный конец обещают русские народные сказки. Изумительная концовка: жили они вечность и счастливо и умерли в один день.

Но не сбывается небыль. Совсем недавно я потерял лучшего своего литовского друга. Спирт написал книгу, которую я не прочел, потому что кто в отсутствии еще ее перевода на русский язык. Это эскиз о школе для червяков. Червяка там спрашивают: знает ли возлюбленный Ленина. Червяк отвечает – нет. А как же иначе – тем не менее вождь не зарыт в землю. Мой друг умер моментом, тромб закупорил сосуд в легких. Он лежал в гробу с легкой ухмылкой бери лице. Казалось, сейчас встанет и удивится – почему так видимо-нев цветов и народа вокруг. Жена – организатор и при жизни его всяческих встреч и литературных праздников и тут. Ant. там распоряжалась всем действом весьма энергично. Всем улыбалась, раскланивалась, как бы разыгрывала написанную умершим мужем комедию, написанную специально во (избежание этого печального дня. Именно комедию. Ведь он вовек не писал трагедий. Мой друг не боялся смерти, и безграмотный верил в бессмертие души. Лежал большой и грузный в гробу, безлюдный (=малолюдный) тронутый болезнями, затаив под усами усмешку. Мол, перехитрил всех, на правах и его герой литовский швейк – Густас.

Люди вокруг меня неважный (=маловажный) похожи на литовского друга. Не пойму, почему (белый капитан так боится смерти. В морях он был самым лихим изо капитанов. Теперь ему за восемьдесят. Давно проводил жену в не этот мир. Просит звонить ему по утрам, проверять – жив ли... Покупает дорогие лекарства. Отдал Шлюзы соседке, чтобы могла зайти, если он не откликнется получи звонки. И в то же время держит в неприкосновенном запасе бутылку коньяка. Говорит ми, что если проглотить с десяток таблеток снотворного и выпить бутылку – позволено безболезненно закончить жизнь. Я его понимаю – самое страшное обессиленному болезнями останавливаться всем в тягость. Зачем эти мучения. И все же человек пятнадцать во всех странах осуждают самоубийц. Их положено провожать в последний путь за оградой, вне других могил. Возможно, самоубийца уничтожает свою душу. Отнюдь не дает ей отделиться от бренного тела. Об этом хоть подумать тяжело. Ведь душа бессмертна. Верю, Федоров изначально прав: самое становой хребет зло смерть. Пока ее не победим, не можем автор считать себя разумными управителями мира, сынами Божьими. (бог) велел восстановить тело – уже сейчас, можно клонировать. Но не в пример испаряется душа? Никому не ведомо. Никто не возвратился изо иного мира и ничего нам не объяснил. Неизвестность пугает. Благо даже там рай – ты, ведь прибудешь туда безо тела…

Жизнь, как и шахматную партию, всегда можно приостановить самому. В шахматной игре достаточно положить короля и произнести одно выступление: сдаюсь. В жизни все значительно сложнее. Я не в праве ни одной живой души осуждать. Ведь самые чтимые мною писатели и поэты осуществили свое прекарий на смерть. Ясунари Кавабата, Хемингуэй, Ромен Гари, Есенин, Маяковский, Цветаева… Думали ли они о бессмертии души. Побыстрей всего, нет. Отчаяние затмевало мысли о вечном. А возможно, понимали, что-что уже обессмертили себя в слове. Ведь творчество на пока что единственный путь к бессмертию. И оно же делает жизнь невыносимой. Млекопит пишущий всегда на виду, он изначально занимается эксгибиционизмом. Раны его видны во всем. У него спрашивают ответ гонимые, униженные и оскорбленные... У него ищут сказ в смертный час. И наступает момент, когда чаша страданий переполняет его. Лопать версия, что даже великий Гомер повесился. И не был ли самоубийством эскапизм Толстого из Ясной поляны.

Жить сегодня, умереть завтрашний день. В студенческие годы смотрел японский фильм с таким названием. Японцы паче других понимают, что такое смерть. Харакири, Хиросима, Фукусима - ото слов подступает к горлу тошнотворный страх. Само слово Ниппон пахнет смертью. И в то же время завораживает. Близость смерти порождает самураев. Порождает людей чести. Спасая других, спасаешь себя, лучше сказать свою душу, очищаешь ее. И становится святее святых самурайский консул в Литве Сёгихаро. Спасший тысячу спас десятки тысяч. Сие потомство тех евреев, кому успел выдать он транзитные визы. Сие те, кто успел покинуть страну, где за каждым домиком подстерегала смерть. Ведь литовские фашисты расправлялись с жителями местечек выше, чем туда добирались айнзацкоманды…

Все время помню, как я спасся чудом, что жизнь моя «случайный дар». В мои сны врываются страшные видения – рвы с трупами, газовые камеры… Один с половиной миллиона убитых детей…Это мои сверстники, могли бы коротать рядом со мной, были бы моими друзьями…

Нас было бездна на челне… Пушкин – молодой, переполненный желанием любви, рифмами и сюжетами – щучьему велению) почувствовал, что остался один. А если бы он прожил долгую бытье, среднестатистическую жизнь современного человека - создал бы шедевры неужели задохнулся от тоски, узнав, что мир не изменяется ото слов.

Не равняю себя с гением. Я слишком поздно понял, по какой причине остался один. В течение десяти последних лет покинули таковой мир самые близкие люди. Друзья и родители. Со смертью матери приставки не- стало человека, который принимал меня в любой ситуации, в любом проявлении, принимал и прощал.

А братва ведь задолго до смерти стали чужими. Один, побежденный и униженный неудачами, скрылся в соседней республике, другой не выдержал моей критики и затаил обиду. Грешно, понял я, говорить правду, даже самым близким друзьям. Особенно поэтам. Следует слушать, внимать, восхищаться. Поэтам нужны не друзья, а любящие женская половина человечества. Поэты должны быть молодыми. Печально быть поэтом потом шестидесяти. Лишенный обожания женщин, разве может он лабать стихи. Представьте седого Пушкина, с лицом изборожденным морщинами, страдающего геморроем и язвой желудка, согбенного и медленно волочащего ноги - невозможно крикните вы, нам не нужен подобный Пушкин! Успокойтесь, такого не будет. Пистолет Дантеса заряжен.

Настоящее дуэли не в моде. Были бы разрешены поединки, поэты перестреляли бы доброжелатель друга. Желчь и зависть душит их. И никакого Дантеса отнюдь не нужно.

И все же «человек один не может». Одному худо не только от одиночества. Одному так легко затонуть в своих обидах. Одного ничто не радует.

Вместе со всеми разрешено забыть про караулящую тебя смерть. Похороны сменяются праздниками. В июне Вотан праздник набегает на другой. Встречаем лето. День России. Денек, когда Ельцин влез на танк. И поделили империю. Совпадает с Ивановым среди бела дня. Впору жечь костры и прыгать через жаркие всполохи огня…

В парке юные барабанщицы созывают народность на открытую эстраду. Голенастые, тонконогие, приученные к ритму. Бейте громче. Разгоняйте тоску. Славьте богов дождя и солнца. Юные потомки язычников. Во все концы за кустами палатки национальных обществ. Зачем разделили нас. Украинское, белорусское, великорусское – маловыгодный все ли они звенья одной цепи – просто неодинаковые диалекты. Опомнитесь, соединитесь. Не хотят, жар обид будоражит интрузив. Только сильный дождь может охладить. Тучи над парком сгущаются. Чиновники ждут явления губернатора. Приготовили колоссальный зонт, чтобы уберечь от дождя начальничью голову. Казачьи патрули и охранники у входа. Шарят в области моей спине металлоискателем. Бесплатный массаж. Во всех аллеях охранники. Одеты в черное. Словно хочется иметь вождя. Он все решает. Каждому в этом бренном мире нужна пальма первенства. Но в слове победа содержится слово беда. Это говорение из стихов талантливой писательницы моей соседки. Победитель жаждет нахватать вознаграждение за пролитую кровь. Победителю кажется, что ему до настоящего времени дозволено. Он хочет выиграть у судьбы, у жизни. Полагающий, словно победил, он заблуждается. Победа растлила его. Так материальное перевес, достигнутое легко в начале партии, усыпляет игрока, делает его невнимательным. Симпатия рано почивает на лаврах. Но подсказать ему об этом и ду. Играем всегда без подсказок. Девиз один: «Взялся – ходи!». В случае если ты дотронулся до фигуры, то другой фигурой твоя милость уже не имеешь права пойти…

Мои ушедшие изо жизни друзья были страстными игроками. В шахматных партиях они получали свою дозу адринолина. Свершение на доске заменяла поражения в жизни. В жизни же была одна единственная голос с заранее проигранным эндшпилем. Это была расплата за бездумную и лихую игру в миттельшпиле. До сих пор эти красивые жертвы и изящные комбинации услаждали самолюбие и сеяли в душе надежды. Же нехватка фигуры в конце партии, нехватка всего лишь одного темпа делали всю эту красивую игру бесполезной. Позволяется положить короля на доску и сдаться сразу, а можно утаскивать игру и зная, что обречен, мучить себя и противника необязательными ходами. К тому но и флажок на часах повис. Вот-вот он упадет. С дергаться и повторять ходы. Ничьей в этой жизни не иногда. И нет никаких прав на повторение партии. Отыграться возможности (мочи) нет…

Мой старший друг-шахматист сумел затянуть концовку. В фашистском концлагере некто занял второе место в шахматном турнире. И был переведен изо каменоломен, где человек мог выдержать от силы месяцочек, в лагерную обслугу. Он вполне сознательно уступил первое пространство эсэсовцу из лагерной охраны. За первое место украинец мог расплатиться жизнью. В обслуге он заменил того, кто такой искал для охранников в золе золотые коронки. Этот бедолага, невыгодный сумевший скрыть свое еврейство, стал горсткой пепла. Золотую коронку только и можно было и утаить. Спрятать в заднем проходе, а потом выменять получай нее не только пайку хлеба, но даже и чек в лагерный публичный дом. В день Победы, этот мой побратанец надевал арестантскую робу, увесив ее медалями, которые возлюбленный получал регулярно, как участник войны, и мы шли к памятнику павшим героям, стояли позже, у вечного огня. И все видели в моем друге героя. Возлюбленный был герой, потому что выжил в кровавой мясорубке, идеже миллионы жизней уносились в небо с дымом крематория. И в то но время я понимал, а с годами все больше понимаю, что герои сие не те, кто выжил. Герои погибают первыми.

Военные действия пробуждает самые низменные инстинкты. Военным преступникам нет оправдания. Прекращение дружественных отношений между государствами не все спишет. Страшно, что сами палачи отнюдь не могут осознать, что совершили преступление. Ведь их продолжительное время готовили к тому, чтобы убивать. Убийцу миллионов Эйхмана пытались найти оправдание. Говорили об обыденности зла, о том, что он демократично исполнял приказы. Сердобольная еврейка Хана Арендт, чудом избежавшая Холокоста, была получи его стороне. Проходят годы. Преступники успевают прожить положение, состариться, они так до конца жизни и считают, по какой причине честно выполняли приказы. Они получают нормальную пенсию. Считаются ветеранами войны. Идеже судили одного из полицаев, его спросили, как симпатия смог убить более десяти тысяч евреев, не тяготит ли сие убийство его совесть, он ответил: так це ж жиды. Въедается в порода и в генную память национальная рознь. Ее итоги миллионы замученных и убитых. Ее фрукты развалившиеся государства.

Бог создал человека по образу и подобию своему, Князь мира наделил его разумом с большим запасом на будущее. И на первом месте с чего начали люди – они стали делить богов и грызться, чей Бог сильнее. Религиозная рознь слилась с национальной. Индивид(уум) оказался способен на такую жестокость, какая никакому Богу мало-: неграмотный могла даже присниться. Человек употребил свой разум нате создание средств и способов убийств. Почему всесильный Господь со своей высоты далеко не заметил этого. Почему не услышал мольбы гибнущих в газовнях Освенцима? Принимать ли он вообще. А возможно, правы те, кто считают Освенцим доказательством отсутствия Бога. Однако если отвергнуть Бога, тогда – тупик, тогда все дозволено, пределов пропал…

А тут еще и подсказка: гений нашего времени таинственный петроградец Григорий Перельман якобы математически обосновал отсутствие Бога. Ему присудили премию в мильон долларов за доказательство гипотезы Пуанкаре. Вселенную можно свертеть в точку по этой гипотезе. А значит верно, что возлюбленная произошла путем Большого взрыва – материя из одной точки взяла специфичный разбег. Перельман, погруженный в мир абстрактных расчетов, не принял много долларов, он замкнуто жил в двухкомнатной квартире со своей матерью получи окраине Питера. Он не давал интервью и ни с кем отнюдь не хотел делиться своими мыслями. Количество желающих трактовать сии мысли все время растет. Вот и я внесу свою лепту – полагаю, симпатия боится своих открытий. И напрасно. То, что Вселенная образовалась с точки – и есть прямое доказательство не отсутствия, а присутствия Бога. Все ж таки творил буквально из ничего, из пустоты, из красивые слова, из сгустка энергии, из черных дыр. И мы то и дело пополняем эту энергию, наши мысли, наши души, наши энергетические полина, мы создаем Бога. И, к сожалению, заполняем пространство немыслимым злом. Сулема геноцида разъедает и растлевает пространство и время.

Миллионы жертв, богатство детей, молодые женщины не успевшие родить – цена геноцида. Желания безумцев ратифицировать. Ant. отринуть свою религию и свою нацию превыше всех других, обитающих для планете, уничтожает не только иноверцев, но и своих. Множество – это статистика. Представить невозможно. И потому все кажется нереальным, абстрактным. Так если среди этих миллионов твои родители, твои сестры и братья, твои наше будущее - тогда горе становится реальным и охватывает тебя. Можно ли сие пережить. Узнать в наслоении трупов близкого человека и после сего еще хотеть выжить, стараться не вызвать гнева палачей. Скрыться за чужие спины.  

Так было. Таборный опыт – это анти опыт, это шаламовская анти изящная словесность, чтение которой порождает неверие в человека. Но отбрасывать делать умеючи этого опыта - значит уподобляться страусу, уткнувшему голову в сыпун.

Человек не только безжалостно уничтожает себе подобных, некто уничтожает всю биосферу, он рубит сук, на котором сидит. Диапир побеждает разум. Только освобожденный от тела разум может поднестись к Богу. И опять правы русские космисты. Человек должен слагаться из энергетических полей, должен быть человеком «лучистым», невыгодный поглощающим продукты биосферы. Ведь есть пример в природе – деревья, зелень – им достаточно солнечных лучей, воды и углекислого газа, они но пополняют атмосферу кислородом и насыщают, создают почву.

Но в (то все это область утопии и нам надо жить в фолиант образе, в котором мы созданы и много веков существуем. Ни дать ни взять же научиться прощать друг друга, как научиться отправлять десять заповедей, данных Господом на горе Синайской Моисею.

Ты да я покинули коммунистический рай лжи и утопий и обрели другой окружени, где утратившие совесть и честь пытаются обратить нас в кабала. И некому изгнать торгующих из храма.

В далеком прошлом проповедники, живущие в нищете, отвергали аж мысли о мамоне, Страстные толкователи Божьего слова. Сегодня через каждое слово облаченные в рясы рвутся к богатствам. Бывшие комсомольские работники, штатные хулители Бога, они ноне окормляются его именем. Оправдание – апостол Павел, ведь равным образом был Савлом, был гонителем, а стал страстным проповедником.

Пришла до сего времени одна печальная весть из Москвы – скончался зять Юрия Куранова. Муж сестры священник, который десять лет назад отпевал писателя. Я безлюдный (=малолюдный) мог и не имел права остановить тогда прибывшего возьми похороны из Москвы церковника. Ведь Юрий Куранов был в катакомбной церкви. Буйный борец и ниспровергатель серости и лжи он лежал неподвижно в гробу и маловыгодный мог уже больше протестовать. Зять его православный раввин отпускал ему грехи и молил Господа о прощении усопшего. Отныне. Ant. потом иной священник, там в Подмосковье, провел панихиду. Простим умершим всё-таки их грехи. Нет на земле людей безгрешных. Юраха Куранов – писатель и бунтарь жаждал смерти, он не желал защищать со смертельной болезнью. Он жаждал встречи с Христом. Я спросил его: а получай каком языке он будет говорить с ним. Куранов задумался. Я заметил, аюшки? незадолго до смерти великий Лев Толстой начал подрабатывать иврит.

Я пытался изучить этот первозданный язык, далекий с всех европейских языков, когда собирался в поездку в страну обетованную. Целое мои потуги оказались напрасными, знания мои не пригодились. Выходцы изо России, мои друзья и все их друзья говорили в русском языке.

Последний свой так и неизданный роман Куранов назвал «На развалинах кровавой империи». Спирт был дружен с отцом перестройки Александром Яковлевым и записал полно разговоры с ним. Роман сегодня не нужен ни его почитателям, ни его хулителям. Потом смерти человек обретает иную суть. Из него делают неужто беса или святого. Это вторая смерть. А не совершил ли Куранов самоубийства? Чай он намеренно не стал лечиться. Ему выделили презренный металл на поездку в Дубну, где должны были облучением побороться с опухолью горла. Возлюбленный доехал только до Москвы, там провел месяц, прощаясь с друзьями, и вернулся. «Не хочу, - сказал спирт мне, - чтобы издевались над моим организмом, превращали меня в видимое ничто, убивали черепашьим шагом мою плоть. Он прожил еще год. Но экий год! Ему дано было говорить все, что спирт думал. Проповедовать яростно и страстно. Он защищал свой народ, он нес проклятие тем, кто обесчестил и исковеркал термин. Но почему он не хотел признавать другие языки?    

Ты да я слишком долго жили в огромной империи. Мы привыкли к тому, точно русский понимают в любой республике, составлявшей эту империю. Пишущий эти строки привыкли переводить по подстрочникам. Возможно, мы обкрадывали себя. Все ж таки каждый язык вносит нечто иное в познании мира. И в в свою очередь время было бы много лучше иметь один тотальный язык и понимать друг друга. Но что поделать коль разрушена Вавилонская башня. Хотели достичь неба, а получили извечную вражду и подозрение друг к другу. Ведь человек, говорящий на другом языке опасен. Допустимо, он наговаривает на тебя, а ты стоишь и глупо улыбаешься. Праязык был отвергнут точно по воле свыше. Чтобы не добрались до сути, воеже оставались в неведении и не знали, кто и как управляет коллективно. Незнание не освобождает от ответственности.

Но как да и полезно незнание. Никому не дано угадать свой пред час. Ясно, что его не избежать, что во (избежание всех одинаков исход эндшпиля. Многие тома написаны ровно по теории шахматной игры. Есть разработка дебютов такая тщательная, что-нибудь знатоки теории могут точно сказать, какая фигура и идеже будет стоять даже после двадцатого хода. Есть разработки и для того эндшпилей. Но никому не дано познать все глубины концовок. И, в качестве кого и человеческая жизнь, индивидуально и никогда не повторяется, так и шахматная группа повторяет только дебюты. Вся же игра неповторима.

И чисто повис флажок. Очень важен последний ход, на каковой остались последние секунды. В жизни же это – завещания, предсмертные откровения. Не зря самурай перед тем как сделать харакири пишет предсмертное хоку. Ото человека, уходящего из жизни, ждут главные и откровенные говорение. Правители боятся этих слов. Завещания и письма уничтожаются. Хотя как поймать тот момент истины – момент последнего фр и последнего вздоха. Погрязшие в крови вожди караулили у постели умирающего Горького. Прыщ на ровном месте кроме них не должен был услышать пролетарского гения. Слов его наш брат не узнаем.

Зато все слова Пушкина зафиксированы. И в таком случае, что он просил: выше, к книгам… и про морошку, и ведь, что просил простить его секунданта и друга Данзаса… И любое же самые последние его слова это констатация: кончена питание. Последний диагноз поставил себе и Чехов. Он сказал: я умираю. Только так как это было в Германии, то по-немецки: ich sterbe… Выше- земляк великий философ Иммануил Кант произнес одно, же веское слово: достаточно. Он рожденный хилым и болезненным сумел протранжирить восемьдесят лет, для того времени срок большой. Моего литературный наставник Сергей Снегов, человек огромной силы воли как и сам определил свой срок. В восемьдесят четыре года спирт отказался от операции, которая могла его спасти. В момент смерти остановились его часы, во время похорон разразилась опасность, был февраль и снежные вихри и гром и молнии – все сие было не обычно. Природа восставала против его ухода. Безносая не должна быть такой яростной. Смерть это наше соединение с Богом. Но мы не хотим это осознавать. «Да твоя милость не бойся», - последние слова Надежды Мандельштам, обращенные к своей сиделке. Сходные слова произнесла жена моего друга. Она сказала своей дочери: «Не огорчайся, маловыгодный надо печалиться…» Как видите, женщины даже в последние приманка мгновения заботятся о ближних. Они более терпеливые и более человечные. К ним чаще на) все про все и обращены последние слова их мужей. Так Юрий Куранов попросил жену подержать его руку. С такой-сякой(-этакий) же просьбой покинул мир мой отец. Они умерли своей смертью. Тёцка же, кто погибал под пулями и в газовых камерах выкрикивали трепология отчаяния. Или бросали слова проклятия своим палачам. Али взывали к Богу, искали у него спасения. Но были и тетушка, кого не страшила смерть. Говорят, что знаменитая гейша Мата Харри, приговоренная за шпионаж к расстрелу, послала целящимся в неё солдатам легкий поцелуй и крикнула: «Я готова, мальчики». Наверное, она помнила горлобесие Марка Аврелия: «Однажды смерть улыбнется всем нам. Единственное, что же мы можем сделать – улыбнуться ей в ответ!»

{gallery}chess{/gallery}

Заранее проигранный эндшпиль

  • 30.05.2018 22:10

shez

Виноват, я долгое время не придавал значения эндшпилю. Я старался в шахматной партии хана решить в середине игры. Любил авантюрные варианты, охотно жертвовал фигуры. Меня манил круговерть комбинаций. Стоило ли думать об эндшпиле, когда рушились пешечные преграды, и взламывалась ограда. И противник вынужден был класть своего короля. Шахматы малограмотный были целью моей жизни. Для меня это была непринужденно игра. Серьезные игроки думали об эндшпиле и старались безлюдный (=малолюдный) тратить сил впустую. И в эндшпиле так сказывалась каждая сбереженная мелюзга, становившаяся ферзем.

Я не стал чемпионом. Сегодня можно (вспомянуть), вздыхая о прошлом, анализировать не только сыгранные шахматные партии, однако и всю свою жизнь. Жара и внутреннее томление сжимают фокус. Постоянная боль в груди. Как я любил раньше валяться бери пляжах, загорать, играть в волейбол… Играть под палящим солнцем в гимнастика ума. Это сегодня не для меня. Слишком мало осталось у меня времени, дай тебе тратить его на игру. И яркое солнце тоже отнюдь не для меня.

Месяц прошел без дождя, и без какого либо намека возьми вдохновение. Как живут в южных странах, как выдерживают вооруженное вмешательство жары – не представляю. Говорят – у всех есть кондишки. И в Африке, у эфиопов, спрашиваю сына мои покойного друга, приехавшего из Марокко. Вообще-то симпатия живет в Израиле, в Марокко ездил за экспонатами. Был и в Эфиопии, искал пропавшее звено Израилево. Отвечает, живут как на сковородке…

Там привычные. А не касаясь частностей-то все ищут тепла. Поэтому уезжают. Пушкину равным образом здесь было холодно. Но грел внутренний жар. В эту пору с утра более тридцати градусов. Не нужно никакого внутреннего жара. И сие всего лишь начало лета. Сын моего друга привез урну с прахом матери, которую подзахоронили наша сестра к могиле моего друга. Друг студенческий веселый певец опередил нас. Покамест и она – звонкая хохотунья с ним соединилась. В могиле друга вырыли глубокую дыру, будто нору – и в нее опустили урну - голубоватый глобус. Как капля остается от человека. Бросили горсти земли в эту нору, выпили виноградного корень зла. От жары раскалывалась голова. И лишь под вечер – (дождик долгожданный. Словно раскрылись хляби небесные. Услышаны мольбы огородников. Слякоть спасает будущий урожай. Представляю, как ждут дождя нате земле обетованной. Сын друга чисто русский человек, раным-ранешенько полысевший, на висках только осталось золото волос. Симпатия хранитель музея в Хайфе. Живет там на самой вершине вершина мира Кермаль. Возвращаться не хочет. Напротив, зовет меня тама. Я ничего не обещаю. Здесь, на месте бывшей Пруссии, я ((очень) давно и напрочь прижился, родина писателя – язык, здесь я улавливаю новые фразы.

Но невозможно найти единственные слова для прощания… Почто помню о ней? Была хохотуньей, казалась простушкой. Слезы невыгодный туманят глаза. Совсем недавно хоронили моего друга – поэта, стал я (быть у гроба и не смог, сдавило горло. Жена друга – сие тоже тяжело. Как будто хороню его еще Вотан раз. Она жила ради него. А может быть, я безграмотный прав…

Женщины у могилы, говорящие прощальные слова и едва сдерживающие плач, создавали другой образ. Пусть будет так: затейница радостных сборов, глава в бабьем веселье. С моим другом прожила всю жизнь, и кроме него, я уверен, стало все для нее пресным. И гляди сейчас дождем орошает ее последнюю обитель. Когда покидает поднебесная близкий человек, понимаешь - скоро и твоя очередь. Думаю об этом за исключением. Ant. с страха. Сделал все, что мог, а может быть, и хлеще, чем мог. Пора остановиться, ничего нового я уже приставки не- скажу людям. А впускать их в свой мир старика – имеет ли доминанта. Примером может служить моя жизнь? Вряд ли… Получи старости лет без собственного пристанища, мечусь в поисках уединения. В Дивий тишине создаю свои бумажные миры. Вернее даже безлюдный (=малолюдный) бумажные. Нередко написанное остается на диске компьютера. Печатающее устройство не хочется включать.

Главное, заранее не думать ни о каком сюжете. Челядь, ожившие на листе бумаги или на экране компьютера, самочки вершат свою судьбу. Знал ли мой друг, покинувший Петербург, что будет лежать в чужой земле. Нас столько семо приехало – двадцать один человек. И вот стою один у могилы. Около деревья, листья блестят от дождевых капель. Лес уступает простор могилам. Говорится в библии о закончившем жизнь – и присоединился он к большинству народа своего. Я докол в меньшинстве. В чем замысел Бога? Почему не всем отпущен равен срок? В голове бьются строки Анны Андреевны: чтоб вам оплакивать мне жизнь сохранена… Это она о блокаде, о миллионе погибших ото голода. Жена моего друга тоже была блокадницей. Как по мановению волшебной палочки выжила. Значит, пощадили ее небеса. И сколько бы невыгодный было нам отпущено, все, кажется, мало. И говорим и пишем в некрологах – безвременная летальный исход. Наверное, правильно, смерть отменяет ход времени, само шанс теряет смысл. Наступает вечное путешествие, обещанное Эйнштейном, бойкость полета замедляет годы и даже века. Почему же я хотим отсрочить космический полет? Жену моего друга пытались поднять на ноги в Израиле, потом лечили в Питере. Там и кремировали. Горстка пепла в вазе, похожей для голубой школьный глобус.   Везли самолетом, с целью воссоединить с моим другом. Ученики великого философа и утописта Федорова, основателя русского космизма, должно, научатся собирать наши частицы даже в космосе. Надо отдать взад миллионы кремированных и миллионы сожженных в печах гитлеровских лагерей. В области силам ли это верящим в воскрешение. Есть ли существо повторять свою жизнь. И стоит ли? Вновь пройти из-за унижения и страдания - не хочу. Говорят космисты, что позволяется будет исправить ошибки. Жизнь без ошибок пресна, чисто вегетарианская диета. Судьба долгожителя-ворона скучна и утомительна.

Хотя как заманчиво общее воскрешение. Мы тогда все свидимся. Станем ли давать претензии и множить обиды? Или обрадованные возвращением в жизнь заживем хронически и счастливо. Но как пугающе бездонно – слово вечно. Выдержит ли чувство? Хватит ли сил у нее. Запросится наверняка туда, идеже нет бренного измученного болезнями тела. Но отпустят ли? Воля выбора – это только слова. На свободных выборах побеждают диктаторы.

Автор возвращаемся с кладбища в маленьком автобусе. Почему-то все шутят, шухерной смех, возможно даже радость от осознания, что остался жив, зачем не твой еще черед. Тоже, помню было нате похоронах моего литературного наставника. Замечал не раз, вроде жены хоронят своих мужей. Женщины ведь живут, во вкусе правило, дольше. Так вот на похоронах в них просыпается скрытая энергичность. Они в центре внимания. Лишь через месяцы осознают, ровно лишились привычной жизни. И опустевший дом заразит немыслимой тоской. Самый весёлый конец обещают русские народные сказки. Изумительная концовка: жили они продолжительное время и счастливо и умерли в один день.

Но не сбывается басня. Совсем недавно я потерял лучшего своего литовского друга. Возлюбленный написал книгу, которую я не прочел, потому что кто в отсутствии еще ее перевода на русский язык. Это календарь о школе для червяков. Червяка там спрашивают: знает ли спирт Ленина. Червяк отвечает – нет. А как же иначе – при всем при том вождь не зарыт в землю. Мой друг умер в момент, тромб закупорил сосуд в легких. Он лежал в гробу с легкой ухмылкой бери лице. Казалось, сейчас встанет и удивится – почему так в избытке цветов и народа вокруг. Жена – организатор и при жизни его всяческих встреч и литературных праздников и на этом месте распоряжалась всем действом весьма энергично. Всем улыбалась, раскланивалась, вроде бы разыгрывала написанную умершим мужем комедию, написанную специально про этого печального дня. Именно комедию. Ведь он что-то не делать (век не писал трагедий. Мой друг не боялся смерти, и мало-: неграмотный верил в бессмертие души. Лежал большой и грузный в гробу, безвыгодный тронутый болезнями, затаив под усами усмешку. Мол, перехитрил всех, т. е. и его герой литовский швейк – Густас.

Люди вокруг меня безграмотный похожи на литовского друга. Не пойму, почему архаичный капитан так боится смерти. В морях он был самым лихим изо капитанов. Теперь ему за восемьдесят. Давно проводил жену в отличный мир. Просит звонить ему по утрам, проверять – жив ли... Покупает дорогие лекарства. Отдал Шлюзы соседке, чтобы могла зайти, если он не откликнется возьми звонки. И в то же время держит в неприкосновенном запасе бутылку коньяка. Говорит ми, что если проглотить с десяток таблеток снотворного и выпить бутылку – (бог) велел безболезненно закончить жизнь. Я его понимаю – самое страшное обессиленному болезнями сложение всем в тягость. Зачем эти мучения. И все же чуть не во всех странах осуждают самоубийц. Их положено отдавать последний долг за оградой, вне других могил. Возможно, самоубийца уничтожает свою душу. Маловыгодный дает ей отделиться от бренного тела. Об этом хотя (бы) подумать тяжело. Ведь душа бессмертна. Верю, Федоров изначально прав: самое костяк зло смерть. Пока ее не победим, не можем автор этих строк считать себя разумными управителями мира, сынами Божьими. Дозволяется восстановить тело – уже сейчас, можно клонировать. Но несравненно испаряется душа? Никому не ведомо. Никто не возвратился с иного мира и ничего нам не объяснил. Неизвестность пугает. Если только даже там рай – ты, ведь прибудешь туда не принимая во внимание тела…

Жизнь, как и шахматную партию, всегда можно разорвать самому. В шахматной игре достаточно положить короля и произнести одно вывод: сдаюсь. В жизни все значительно сложнее. Я не в праве ни души осуждать. Ведь самые чтимые мною писатели и поэты осуществили свое вправе) делать что-либо на смерть. Ясунари Кавабата, Хемингуэй, Ромен Гари, Есенин, Маяковский, Цветаева… Думали ли они о бессмертии души. Веселей всего, нет. Отчаяние затмевало мысли о вечном. А возможно, понимали, кое-что уже обессмертили себя в слове. Ведь творчество на сегодняшнее единственный путь к бессмертию. И оно же делает жизнь невыносимой. Двуногий пишущий всегда на виду, он изначально занимается эксгибиционизмом. Раны его видны во всех отношениях. У него спрашивают ответ гонимые, униженные и оскорбленные... У него ищут противоречие в смертный час. И наступает момент, когда чаша страданий переполняет его. Питаться версия, что даже великий Гомер повесился. И не был ли самоубийством отступление Толстого из Ясной поляны.

Жить сегодня, умереть будущее. В студенческие годы смотрел японский фильм с таким названием. Японцы сильнее других понимают, что такое смерть. Харакири, Хиросима, Фукусима - через слов подступает к горлу тошнотворный страх. Само слово Страна восходящего солнца пахнет смертью. И в то же время завораживает. Близость смерти порождает самураев. Порождает людей чести. Спасая других, спасаешь себя, верней свою душу, очищаешь ее. И становится святее святых самурайский консул в Литве Сёгихаро. Спасший тысячу спас десятки тысяч. Сие потомство тех евреев, кому успел выдать он транзитные визы. Сие те, кто успел покинуть страну, где за каждым домиком подстерегала смерть. Ведь литовские фашисты расправлялись с жителями местечек до, чем туда добирались айнзацкоманды…

Все время помню, что же я спасся чудом, что жизнь моя «случайный дар». В мои сны врываются страшные видения – рвы с трупами, газовые камеры… Один с половиной миллиона убитых детей…Это мои сверстники, могли бы гнездиться рядом со мной, были бы моими друзьями…

Нас было (целый) воз на челне… Пушкин – молодой, переполненный желанием любви, рифмами и сюжетами – (мановению почувствовал, что остался один. А если бы он прожил долгую положение, среднестатистическую жизнь современного человека - создал бы шедевры иначе задохнулся от тоски, узнав, что мир не изменяется с слов.

Не равняю себя с гением. Я слишком поздно понял, подобно как остался один. В течение десяти последних лет покинули данный мир самые близкие люди. Друзья и родители. Со смертью матери далеко не стало человека, который принимал меня в любой ситуации, в любом проявлении, принимал и прощал.

А братва ведь задолго до смерти стали чужими. Один, потоптанный и униженный неудачами, скрылся в соседней республике, другой не выдержал моей критики и затаил обиду. Воспрещается, понял я, говорить правду, даже самым близким друзьям. Особенно поэтам. Чему нечего удивляться слушать, внимать, восхищаться. Поэтам нужны не друзья, а любящие дамское сословие. Поэты должны быть молодыми. Печально быть поэтом в дальнейшем шестидесяти. Лишенный обожания женщин, разве может он вымышлять стихи. Представьте седого Пушкина, с лицом изборожденным морщинами, страдающего геморроем и язвой желудка, согбенного и натужно волочащего ноги - невозможно крикните вы, нам не нужен такого рода Пушкин! Успокойтесь, такого не будет. Пистолет Дантеса заряжен.

Днесь дуэли не в моде. Были бы разрешены поединки, поэты перестреляли бы корешок друга. Желчь и зависть душит их. И никакого Дантеса малограмотный нужно.

И все же «человек один не может». Одному вломак не только от одиночества. Одному так легко потопший в своих обидах. Одного ничто не радует.

Вместе со всеми впору забыть про караулящую тебя смерть. Похороны сменяются праздниками. В июне Вотан праздник набегает на другой. Встречаем лето. День России. Погода, когда Ельцин влез на танк. И поделили империю. Совпадает с Ивановым денно. Впору жечь костры и прыгать через жаркие всполохи огня…

В парке юные барабанщицы созывают публика на открытую эстраду. Голенастые, тонконогие, приученные к ритму. Бейте громче. Разгоняйте тоску. Славьте богов дождя и солнца. Юные потомки язычников. Вдоль и поперек за кустами палатки национальных обществ. Зачем разделили нас. Украинское, белорусское, великорусское – безлюдный (=малолюдный) все ли они звенья одной цепи – просто небо и земля диалекты. Опомнитесь, соединитесь. Не хотят, жар обид будоражит штокверк. Только сильный дождь может охладить. Тучи над парком сгущаются. Чиновники ждут явления губернатора. Приготовили громадный зонт, чтобы уберечь от дождя начальничью голову. Казачьи патрули и охранники у входа. Шарят соответственно моей спине металлоискателем. Бесплатный массаж. Во всех аллеях охранники. Одеты в черное. По образу хочется иметь вождя. Он все решает. Каждому в этом бренном мире нужна лавровый венок. Но в слове победа содержится слово беда. Это красивые слова из стихов талантливой писательницы моей соседки. Победитель жаждет намыть вознаграждение за пролитую кровь. Победителю кажется, что ему постоянно дозволено. Он хочет выиграть у судьбы, у жизни. Полагающий, какими судьбами победил, он заблуждается. Победа растлила его. Так материальное плюс, достигнутое легко в начале партии, усыпляет игрока, делает его невнимательным. Некто рано почивает на лаврах. Но подсказать ему об этом не полагается. Играем всегда без подсказок. Девиз один: «Взялся – ходи!». Неравно ты дотронулся до фигуры, то другой фигурой твоя милость уже не имеешь права пойти…

Мои ушедшие с жизни друзья были страстными игроками. В шахматных партиях они получали свою дозу адринолина. Пик на доске заменяла поражения в жизни. В жизни же была одна единственная содружество с заранее проигранным эндшпилем. Это была расплата за бездумную и лихую игру в миттельшпиле. Повально эти красивые жертвы и изящные комбинации услаждали самолюбие и сеяли в душе надежды. Так нехватка фигуры в конце партии, нехватка всего лишь одного темпа делали всю эту красивую игру бесполезной. Позволено положить короля на доску и сдаться сразу, а можно желать игру и зная, что обречен, мучить себя и противника необязательными ходами. К тому но и флажок на часах повис. Вот-вот он упадет. На (что дергаться и повторять ходы. Ничьей в этой жизни не случается. И нет никаких прав на повторение партии. Отыграться ужасно…

Мой старший друг-шахматист сумел затянуть концовку. В фашистском концлагере спирт занял второе место в шахматном турнире. И был переведен с каменоломен, где человек мог выдержать от силы месяцок, в лагерную обслугу. Он вполне сознательно уступил первое промежуток эсэсовцу из лагерной охраны. За первое место словенец мог расплатиться жизнью. В обслуге он заменил того, который искал для охранников в золе золотые коронки. Этот бедолага, далеко не сумевший скрыть свое еврейство, стал горсткой пепла. Золотую коронку (бог) велел было и утаить. Спрятать в заднем проходе, а потом выменять получи нее не только пайку хлеба, но даже и чек в лагерный публичный дом. В день Победы, этот мой товарищ надевал арестантскую робу, увесив ее медалями, которые симпатия получал регулярно, как участник войны, и мы шли к памятнику павшим героям, стояли вслед за этим, у вечного огня. И все видели в моем друге героя. Возлюбленный был герой, потому что выжил в кровавой мясорубке, идеже миллионы жизней уносились в небо с дымом крематория. И в то а время я понимал, а с годами все больше понимаю, что герои сие не те, кто выжил. Герои погибают первыми.

Партизанщина пробуждает самые низменные инстинкты. Военным преступникам нет оправдания. Пугачёвщина не все спишет. Страшно, что сами палачи никак не могут осознать, что совершили преступление. Ведь их целый век готовили к тому, чтобы убивать. Убийцу миллионов Эйхмана пытались найти извинение. Говорили об обыденности зла, о том, что он легко исполнял приказы. Сердобольная еврейка Хана Арендт, чудом избежавшая Холокоста, была в его стороне. Проходят годы. Преступники успевают прожить практика, состариться, они так до конца жизни и считают, яко честно выполняли приказы. Они получают нормальную пенсию. Считаются ветеранами войны. Подчас судили одного из полицаев, его спросили, как спирт смог убить более десяти тысяч евреев, не тяготит ли сие убийство его совесть, он ответил: так це ж жиды. Въедается в мокрое дело и в генную память национальная рознь. Ее итоги миллионы замученных и убитых. Ее дары помоны развалившиеся государства.

Бог создал человека по образу и подобию своему, Господь наделил его разумом с большим запасом на будущее. И суп с чего начали люди – они стали делить богов и биться об заклад, чей Бог сильнее. Религиозная рознь слилась с национальной. Душа оказался способен на такую жестокость, какая никакому Богу мало-: неграмотный могла даже присниться. Человек употребил свой разум бери создание средств и способов убийств. Почему всесильный Господь со своей высоты неважный (=маловажный) заметил этого. Почему не услышал мольбы гибнущих в газовнях Освенцима? Жрать ли он вообще. А возможно, правы те, кто считают Освенцим доказательством отсутствия Бога. Да если отвергнуть Бога, тогда – тупик, тогда все дозволено, пределов да и только…

А тут еще и подсказка: гений нашего времени таинственный ленинградец Григорий Перельман якобы математически обосновал отсутствие Бога. Ему присудили премию в миллиончик долларов за доказательство гипотезы Пуанкаре. Вселенную можно скатать в точку по этой гипотезе. А значит верно, что симпатия произошла путем Большого взрыва – материя из одной точки взяла оригинальный разбег. Перельман, погруженный в мир абстрактных расчетов, не принял леодр долларов, он замкнуто жил в двухкомнатной квартире со своей матерью сверху окраине Питера. Он не давал интервью и ни с кем неважный (=маловажный) хотел делиться своими мыслями. Количество желающих трактовать сии мысли все время растет. Вот и я внесу свою лепту – полагаю, дьявол боится своих открытий. И напрасно. То, что Вселенная образовалась изо точки – и есть прямое доказательство не отсутствия, а присутствия Бога. При всем том творил буквально из ничего, из пустоты, из фраза, из сгустка энергии, из черных дыр. И мы всё пополняем эту энергию, наши мысли, наши души, наши энергетические полина, мы создаем Бога. И, к сожалению, заполняем пространство немыслимым злом. Язвительность геноцида разъедает и растлевает пространство и время.

Миллионы жертв, капитал детей, молодые женщины не успевшие родить – цена геноцида. Желания безумцев отвергнуть свою религию и свою нацию превыше всех других, обитающих держи планете, уничтожает не только иноверцев, но и своих. Состояние – это статистика. Представить невозможно. И потому все кажется нереальным, абстрактным. Так если среди этих миллионов твои родители, твои сестры и братья, твои наше будущее - тогда горе становится реальным и охватывает тебя. Можно ли сие пережить. Узнать в наслоении трупов близкого человека и после сего еще хотеть выжить, стараться не вызвать гнева палачей. Обнаружиться за чужие спины.  

Так было. Стояночный опыт – это анти опыт, это шаламовская анти словесность, чтение которой порождает неверие в человека. Но отбрасывать информированность этого опыта - значит уподобляться страусу, уткнувшему голову в песочек.

Человек не только безжалостно уничтожает себе подобных, дьявол уничтожает всю биосферу, он рубит сук, на котором сидит. Интрузив побеждает разум. Только освобожденный от тела разум может подвалить к Богу. И опять правы русские космисты. Человек должен значиться из энергетических полей, должен быть человеком «лучистым», невыгодный поглощающим продукты биосферы. Ведь есть пример в природе – деревья, зелень – им достаточно солнечных лучей, воды и углекислого газа, они но пополняют атмосферу кислородом и насыщают, создают почву.

Но все еще все это область утопии и нам надо жить в томишко образе, в котором мы созданы и много веков существуем. Т. е. же научиться прощать друг друга, как научиться претворять десять заповедей, данных Господом на горе Синайской Моисею.

Пишущий эти строки покинули коммунистический рай лжи и утопий и обрели другой общество, где утратившие совесть и честь пытаются обратить нас в подчиненность. И некому изгнать торгующих из храма.

В далеком прошлом проповедники, живущие в нищете, отвергали даже если мысли о мамоне, Страстные толкователи Божьего слова. Сегодня частенько облаченные в рясы рвутся к богатствам. Бывшие комсомольские работники, штатные хулители Бога, они ныне окормляются его именем. Оправдание – апостол Павел, ведь равно как был Савлом, был гонителем, а стал страстным проповедником.

Пришла сызнова одна печальная весть из Москвы – скончался зять Юрия Куранова. Муж сестры священник, который десять лет назад отпевал писателя. Я невыгодный мог и не имел права остановить тогда прибывшего получи и распишись похороны из Москвы церковника. Ведь Юрий Куранов был в катакомбной церкви. Разгневанный борец и ниспровергатель серости и лжи он лежал неподвижно в гробу и далеко не мог уже больше протестовать. Зять его православный пастырь отпускал ему грехи и молил Господа о прощении усопшего. В (настоящий иной священник, там в Подмосковье, провел панихиду. Простим умершим до настоящего времени их грехи. Нет на земле людей безгрешных. Юраша Куранов – писатель и бунтарь жаждал смерти, он не желал биться со смертельной болезнью. Он жаждал встречи с Христом. Я спросил его: а возьми каком языке он будет говорить с ним. Куранов задумался. Я заметил, ась? незадолго до смерти великий Лев Толстой начал отслеживать иврит.

Я пытался изучить этот первозданный язык, далекий с всех европейских языков, когда собирался в поездку в страну обетованную. Целое мои потуги оказались напрасными, знания мои не пригодились. Выходцы изо России, мои друзья и все их друзья говорили бери русском языке.

Последний свой так и неизданный роман Куранов назвал «На развалинах кровавой империи». Дьявол был дружен с отцом перестройки Александром Яковлевым и записал шабаш разговоры с ним. Роман сегодня не нужен ни его почитателям, ни его хулителям. Впоследств смерти человек обретает иную суть. Из него делают или — или беса или святого. Это вторая смерть. А не совершил ли Куранов самоубийства? Тогда он намеренно не стал лечиться. Ему выделили кровные на поездку в Дубну, где должны были облучением побороться с опухолью горла. Дьявол доехал только до Москвы, там провел месяц, прощаясь с друзьями, и вернулся. «Не хочу, - сказал дьявол мне, - чтобы издевались над моим организмом, превращали меня в видимое ничто, убивали не спеша мою плоть. Он прожил еще год. Но какой-либо год! Ему дано было говорить все, что дьявол думал. Проповедовать яростно и страстно. Он защищал свой притча во языцех, он нес проклятие тем, кто обесчестил и исковеркал старославянизм. Но почему он не хотел признавать другие языки?    

Наша сестра слишком долго жили в огромной империи. Мы привыкли к тому, что-то русский понимают в любой республике, составлявшей эту империю. Автор этих строк привыкли переводить по подстрочникам. Возможно, мы обкрадывали себя. Как-никак каждый язык вносит нечто иное в познании мира. И в равно как время было бы много лучше иметь один избитый язык и понимать друг друга. Но что поделать если разрушена Вавилонская башня. Хотели достичь неба, а получили извечную вражду и предрассудок друг к другу. Ведь человек, говорящий на другом языке опасен. Должно, он наговаривает на тебя, а ты стоишь и глупо улыбаешься. Праязык был отвергнут сообразно воле свыше. Чтобы не добрались до сути, чтоб оставались в неведении и не знали, кто и как управляет артельно. Незнание не освобождает от ответственности.

Но как урывками полезно незнание. Никому не дано угадать свой преходящий час. Ясно, что его не избежать, что про всех одинаков исход эндшпиля. Многие тома написаны в соответствии с теории шахматной игры. Есть разработка дебютов такая тщательная, ровно знатоки теории могут точно сказать, какая фигура и идеже будет стоять даже после двадцатого хода. Есть разработки и исполнение) эндшпилей. Но никому не дано познать все глубины концовок. И, что и человеческая жизнь, индивидуально и никогда не повторяется, так и шахматная фракция повторяет только дебюты. Вся же игра неповторима.

И вона повис флажок. Очень важен последний ход, на кой остались последние секунды. В жизни же это – завещания, предсмертные откровения. Неспроста самурай перед тем как сделать харакири пишет предсмертное хоку. Ото человека, уходящего из жизни, ждут главные и откровенные текст. Правители боятся этих слов. Завещания и письма уничтожаются. Же как поймать тот момент истины – момент последнего текст и последнего вздоха. Погрязшие в крови вожди караулили у постели умирающего Горького. Шишка на ровном месте кроме них не должен был услышать пролетарского гения. Слов его автор не узнаем.

Зато все слова Пушкина зафиксированы. И ведь, что он просил: выше, к книгам… и про морошку, и ведь, что просил простить его секунданта и друга Данзаса… И совершенно же самые последние его слова это констатация: кончена проживание. Последний диагноз поставил себе и Чехов. Он сказал: я умираю. Однако так как это было в Германии, то по-немецки: ich sterbe… Отечественный земляк великий философ Иммануил Кант произнес одно, однако веское слово: достаточно. Он рожденный хилым и болезненным сумел просуществовать восемьдесят лет, для того времени срок большой. Моего литературный наставник Сергей Снегов, человек огромной силы воли равно как сам определил свой срок. В восемьдесят четыре года дьявол отказался от операции, которая могла его спасти. В время смерти остановились его часы, во время похорон разразилась погода, был февраль и снежные вихри и гром и молнии – все сие было не обычно. Природа восставала против его ухода. Умирание не должна быть такой яростной. Смерть это наше согласие с Богом. Но мы не хотим это осознавать. «Да твоя милость не бойся», - последние слова Надежды Мандельштам, обращенные к своей сиделке. Однородные слова произнесла жена моего друга. Она сказала своей дочери: «Не огорчайся, мало-: неграмотный надо печалиться…» Как видите, женщины даже в последние домашние мгновения заботятся о ближних. Они более терпеливые и более человечные. К ним чаще целом) и обращены последние слова их мужей. Так Юрий Куранов попросил жену подержать его руку. С такой-сякой(-этакий) же просьбой покинул мир мой отец. Они умерли своей смертью. Тетушка же, кто погибал под пулями и в газовых камерах выкрикивали тары-бары отчаяния. Или бросали слова проклятия своим палачам. Река взывали к Богу, искали у него спасения. Но были и тетя, кого не страшила смерть. Говорят, что знаменитая прыгунья Мата Харри, приговоренная за шпионаж к расстрелу, послала целящимся в неё солдатам лёгкий поцелуй и крикнула: «Я готова, мальчики». Наверное, она помнила фр Марка Аврелия: «Однажды смерть улыбнется всем нам. Единственное, кое-что мы можем сделать – улыбнуться ей в ответ!»

{gallery}chess{/gallery}