Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений
You are currently browsing the Рассказы category

Одна фраза, и ты — великий!

  • 07.10.2018 18:40

arximed

очерк с долей иронии

Знать и помнить все, или хотя бы даже основные, произведения великих классиков неприемлемо. А ведь как хочется блеснуть своей эрудицией на вечерах памяти сих классиков, когда отмечаются их юбилейные даты!

Не унывайте: у каждого значительного писателя перевода нет так называемая «визитная карточка», то есть афоризм, ставший крылатым, затем что разлетелся по всему свету.

Вспомните самую выдающуюся фразу классика, и постоянно поймут, что вы любите его творчество.

Ну, например: «Красота спасёт мир». Кому неизвестны сии слова Ф.Достоевского? Или же: «В человеке всё должно быть неотразимо: и лицо, и одежда, и душа, и мысли». Только А.Чехов мог высказаться подобным образом. Может ли быть: «Человек создан для счастья, как птица для полёта». Ну, действительно же, это сказал В.Короленко!

Есть такие мудрые изречения, которые шлифуются разными поколениями писателей. Вишь как выразился в своё время А.Чехов: «Жизнь даётся один раз, и не терпится прожить её гордо, осмысленно, красиво». Н.Островский продолжил эту тему для свой лад: «Жизнь прожить надо так, чтобы не было исключительно больно за бесценно прожитые годы».

Действительно, крылатая фраза мирового значения – сие своеобразная квинтэссенция творчества того или иного классика.

«Человек – это важно гордо» – всем известно, что данное выражение принадлежит М.Горькому. И он а автор фразы: «Кто не с нами, тот против нас».

Есть классики, творческий процесс которых является кладезем афоризмов. Первейший из этого ряда, несомненно, В.Маяковский. Действительно из каждой его поэтической вещи можно выудить по несколько ставших крылатыми, изо-за частого их употребления, фраз. «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо». «Я волком бы выгрыз бюрократизм». «Если звёзды зажигают, как видим это кому-нибудь нужно» и т.п.

Бывает и так, что по произнесённой фразе немедленно определяется её автор. «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир». Чьи сие слова? Безусловно, Архимеда! Помним ли мы его научные открытия? Не похоже ли. А вот это его выражение врезалось в нашу память на века.

«Учиться, учиться и ещё раз учиться!» А это чей призыв? Само собой, Ленина.

«Кто с мечом к нам войдёт, с меча и погибнет» – столетия назад прозвучало это предупреждение из уст Ася Невского. И оно ещё столетия будет служить потомкам.

Вот какова дикий мудрых изречений, афоризмов, крылатых фраз, рождённых великими классиками!

И в заключение хочу загнуть словцо, что каждый творческий человек, чтобы стать к концу своей жизни классиком, оказаться вынужденным оставить после себя фразу общечеловеческого значения, и тогда он закрепится в анналах истории.

Вечные)! На века! Поэтому  – дерзайте!

Девушка по имени Ануир

  • 04.10.2018 17:22

dev

«Иногда я думаю, чего люди умирают не от старости, а просто от того завистливого сознания, чисто им больше никогда не быть молодыми».

Энн Ветемаа. «Усталость»

- …Николай Николаевич, - проговорила Мария, глядя перед собой на стремительно налетающую серую холмистую трассу.

Ее жужжание прозвучал неожиданно в прохладной тесноте машины, где рев покрышек заглушал чуть слышные звуки музыки. Казанцеву показалось, что он очнулся от сна. Вместе с тем ехали они практически молча.

Машина хорошо держала гладкую дорогу. Отдавшись стремительному полету, симпатия был одновременно и сосредоточен и спокоен.

Одной рукой привычно придерживал руль, достойный доверия, как штурвал. А правая удобно опустилась на рычаг переключения передач, повышенный вперед на пятую повышающую - его зеленая машина шла, прижавшись к земле, как будто атакующий штурмовик. По большому счету, нужды в том не имелось: Казанцев помнил отвали до мелочей и знал, что разогнавшись, он сможет ехать так к тому же километров двадцать. Упасть в низину, затем по инерции  взлететь получи гору, потом пройти еще один перевал. А дальше можно будет элиминировать передачу и ехать накатом до разворота к даче.

Но все-таки Казанцев как обычно держал руку на рычаге - как военный летчик, готовый в любой минуточку нажать пушечную гашетку или кнопку сброса бомб.

Хотя летчиком симпатия не бывал ни военным, ни гражданским, да и вообще военным далеко не был.

Конечно, сиди рядом обычная женщина, он использовал бы правую руку объединение назначению.

В прежние времена удач, благополучия и уверенности, имея джип с автоматической коробкой передач, симпатия любил на бешеной скорости при круиз-контроле уделять своей пассажирке различные степени внимания, поскольку руль держал левой рукой.

Но это было в такой степени давно, что сейчас казалось неправдой, будто происходило не с ним.

Тем сильнее, что и Маша не являлась женщиной в точном смысле слова. Она была девушкой, с которой их связывали странные и в общем неестественные взаимоотношения.

Они не могли оказаться естественными, поскольку Казанцеву через месяц предстояло регистрировать пятидесятилетие - о самом факте которого он думал с отвращением. А Маше исполнилось двадцать четверик года и он был старше ее отца.

С нею в машине он позволял себя лишь изредка отпустить нагревшийся рычаг, поймать ручку девушки и быстро урезать ее пальчики.

И сейчас лишь чуть-чуть обернулся, ловя ее боковым зрением:

- По какой причине, Маш?

- Николай Николаевич, а зачем вам навигатор? – девушка словно лишь не долго думая заметила прибор. – Вы что, не знаете дороги на свою дачу?

- Лешим)?.. - он машинально взглянул на дисплей GPS.

Отметив, что навигационная стремительность составляла всего сто сорок три километра в час, то есть оказывалась для семнадцать ниже приборной. Что было в порядке вещей: спутник вел мира по плоской карте, а машина ехала то вверх, то вниз и проходила расстояния несравненно бОльшие…

- Зачем… - повторил он. – Маша, это трудно объяснить.

Девушка молчала, и старый и малый так же глядя мимо него.

- Я знаю все. Но как бы сие сказать… Когда навигатор включен, она – эта женщина, чей голос опосля записан – дает указания. Постоянно говорит о чем-то. И… словно едет со мной. Сидит бок о бок. Тебе смешно?

- Нет, - кратко ответила девушка.

- Иллюзия, конечно. Эту женщину не дозволяется, к примеру, потрогать за ногу…

Он усмехнулся, сделал паузу.

- Но весь равно кажется, что я не один. Потому что иначе на дороге подмывает умереть от тоски. Понимаешь?

- Да, - Маша кивнула.

Казанцеву желательно потрогать ее коленки, сияющие в невероятной близости… и не нуждающиеся в его нескромных ласках.

Только он этого не сделал.

Поскольку знак внимания не входил в состав разрешенных.

1

Маша появилась в его жизни года полтора назад.

Она подрабатывала у Казанцевых: приходила соответственно субботам убираться в квартире.

Жена Казанцева с какого-то момента оказалась маловыгодный в состоянии сама заниматься уборкой, а мужу запретила. У него еще со студенческих времен, с неудачного стройотряда, эпизодично болела спина.

И у них стали появляться домработницы. Молодые девушки, в определенные периоды жизни вынужденные подрабатывать чем угодно. Они появлялись и исчезали, когда выходили замуж или подыскивали фигли-то лучшее.

Сами по себе домработницы – при всей их молодости и свежести - в целях него не значили ничего серьезного.

Казанцев любил только одного человека: свою вторую и последнюю жену. С первой симпатия познакомился еще в институте как с чистой ошибкой молодости. Правда, во втором браке приставки не- было детей; он их не желал, да и жена не стремилась к полноценной семье.

Они жили уравновешенно и очень счастливо. Так продолжалось до тех пор, пока не грянул инициатор кризис. В одночасье Казанцев лишился и работы, и уважения к себе и уверенности в будущем. И пусть даже самого главного, что имелось до тех пор: мужской силы. Губернатор за бортом не осталась; ее профессия оказалась востребованной. В полном смысле фраза семья не голодала, а бессилие Казанцева стоило считать временным несчастьем - совместными усилиями оно, знать, могло быть устранено без особого труда. Но именно совместными, а супружеская чета как-то сразу пошли не тем путем. Отношения между ними пошатнулись и неважный (=маловажный) то чтобы охладели, а начали расслаиваться, подобно старому картону.

Казанцев ошалело метался в поисках работы и с каждым белым днем впадал во все большее отчаяние. Не найдя ничего путного, возлюбленный совершил шаг, на который даже в самом отчаянном положении решился бы издали не каждый.

Серьезный сам по себе, шаг привел к тому, в чем дело? под внешней оболочкой не осталось почти ничего общего с тем в глубину мирным человеком, который именовался Николаем Казанцевым и жил в полном согласии с собою.

Он завербовался во французский Иностранный легион. В те годы туда принимали всех желающих, а симпатия еще проходил по возрасту. Казанцев принял радикальное решение, надеясь другими словами заработать достаточную сумму денег или погибнуть где-нибудь в джунглях – подвиг легиона представлялась ему лишь по старым фильмам, почему-то чудно в джунглях.

Впрочем, причины были внешними. Внутренне же он бросал картель жизни, опустившей на ровном месте.

Жена пришла в ужас, но до настоящего времени-таки смирилась хотя бы потому, что он уже доконал ее метаниями. И пусть даже дала Казанцеву денег на билет до Обани, где находился вербовочный положение для выходцев из России: в богом проклятую Францию приходилось добираться ради свой счет.

Легион Казанцева разочаровал.

Возможно, сказалась его полная бессилие к французскому языку или хотя бы к английскому; немецкий, которым он владел насилу-еле, здесь не использовался. Кроме того, сразу шокировала потеря офицерского звания и потреба служить под началом полуграмотного капрала. Но главным оказалось то, словно легион не вел боевых действий, а выступал совместно с различными «миротворческими силами». И (вся год ему, лейтенанту запаса, пришлось носить погоны рядового и нести смена по охране каких-то складов - то с боеприпасами, то вовсе с продуктами, возьмите хоть и с американской винтовкой в руках. Единственным оставшимся от прежнего Иностранного легиона, был  его колорадо, истинный полууголовный сброд. Причем русских почти не находилось, верх держали земляки капрала, которые точно по внутренним законам пытались всех подмять под себя.

Казанцев не обладал физической насильственно и никогда не умел драться. Но превращение в наёмного солдата уничтожило в нем невыгодный только принципы человеческого общежития, но и элементарный страх за свою существование (бренное). Почувствовав наступающий предел, он совершил дисциплинарный проступок. Заступив в наряд, бросил положение и вернулся в казарму – точнее на съемную квартиру, где легионеры жили небольшими группами - с тяжелой штурмовой винтовкой наперевес. И быстротечно, пока никто ничего не сообразил, громко отщелкнул предохранитель и упер стволина в лоб главного обидчика. Наверное, в глазах Казанцева тогда вспыхнуло нечто, заставившее всех застынуть. Насладившись минутой молчания, он убрал винтовку и увидел на коже капрала как часы выдавленный кружок. Который сначала был белым, но почти сразу налился и сделался фиолетовым, а впоследствии менял цвет, темнея и желтея. Правда, процесса Казанцев не видел, потому как эти дни провел на гауптвахте. Но все поняли, что славянский опасен, и оставили его в покое.  

Отслужив год и скопив едва не двенадцати тысяч евро – значительно меньше, чем рассчитывал - Казанцев получил инверсно свой российский паспорт и вернулся домой.

Там вроде бы ничего мало-: неграмотный изменилось. И в то же время изменилось все. Жена обрадовалась его возвращению в целости и невредимости, а как-то отдалилась и сделалась чужой; у нее целый год шла своя нормальная живот.

-  Ты… убивал кого-нибудь? – спросила она в первый вечер.

- Не имеется, хотя стоило, - скупо ответил Казанцев.

И он не солгал; через всей этой жизни у него вызрело желание убивать – все равно кого и черта).

На этом расспросы закончились. Однако человек, послуживший даже в нынешнем Иностранном легионе, невыгодный мог остаться прежним.

За год в России кое-что сдвинулось в лучшую сторону. Казанцев сумел зачислиться на работу почти по специальности. Правда, в бесперспективную организацию и на малую зарплату.

Ему короткий срок стало ясным, что жене как мужчина он практически не нужен.

Однако все-таки на заработанное Казанцев купил ей хорошую дорогую машину.

Вперекор очевидному, он продолжал любить свою жену – выслуживая французские деньги, возлюбленный думал о ней и только о ней. И хотел, чтобы она не чувствовала себя нищей в кругу своих поклонников. Получи и распишись себя он уже махнул рукой.

Казанцев знал, что несмотря нате внешнюю благополучность, жена всерьез не нужна никому, кроме него. И какими судьбами иррациональной частью души она по-прежнему любит его - бессильного неудачника. Неудачливого по такой степени, что он вернулся домой из легиона, где по части идее должны были убить.

Потом жизнь стала постепенно налаживаться. Казанцев, проявляя жестковатость. Ant. мягкость – качество, которое он открыл в себе, борясь с земляками капрала – достиг некоторой должности. Туман получить автокредит и купил себе машину. Правда, самую дешевую из приличных - эту бесцветно-зеленую, приземистую и верткую, напоминавшую немецкий штурмовик второй мировой войны.

Однако отношения с женщинами так и остались закрытыми.

Жена вела себя странно.

С нею случались истерики, изумительный время которых она обзывала мужа неудачником, алкоголиком и прочими обидными словами.

И в предпоследнем слове содержалась стопроцентная сермяжная прав, поскольку ощутив крах, Казанцев стал серьезно пить. Зная, что всего-навсе усугубляет свой недуг, но продолжая назло всему - прежде всего самому себя.

Однако и в те редкие периоды, когда он вдруг чувствовал иллюзию возвращения, спутница) (жизни) не подпускала к себе, ссылаясь на кучу причин.

Казанцев понимал, который она просто к нему охладела, и снова начинал пить.

Жена меняла мужчин, малограмотный скрывая этого от него.

Ведь, любя ее больше жизни, спирт не мог причинить ей зла.

Но послужив в легионе, никого отнюдь не убив, не испытав возможности участвовать в уничтожению террористов, он уже ни вот что не ценил человеческую жизнь.

Закон об оружии вышел поперед его отъезда во Францию, он успел получить лицензию и даже отломать неплохой пистолет. «Перестволенный» из настоящего под резиновую пулю, угрожающий снаружи и опасный по сути.

И в самые страшные минуты, спустившись ночью во хан, чтобы запарковать машину вернувшейся невесть откуда жены: сам он был в силах сделать это в полумертвом виде, а она была способна задеть кого-нибудь даже если днем  - в эти минуты, задыхаясь от пьяной злобы, симпатия обещал, что завтра убьет и Павла, и Константина и тем более урода Игоря.

Возлюбленная бледнела от ужаса; она все-таки понимала, что человек, набитый год носивший боевую винтовку, смотрит на жизнь иначе, чем оный, кто ее не носил.

И умоляла никого не убивать, просила Казанцева, с целью он нашел себе женщину, которая вернула бы ему жизнь.

Со временем чего, по ее мнению, могли бы восстановиться и их отношения.

Возлюбленный в такую возможность не верил.

Жизнь превратилась в полный, окончательный ад.

Суще трезвым – какое состояние случалось все реже - он понимал, что годится развестись с женой и попытаться начать все заново.

Но Казанцев знал, аюшки? оставшись один, тут же допьётся до смерти. Для него еще практически все потеряло смысл, начал угасать даже инстинкт самосохранения.

Наложница о разводе не заговаривала. Просто гуляла на стороне, в дом никого мало-: неграмотный пуская.

Но все чаще повторяла слова о том, что он вынужден найти себе женщину.

И наконец прямо указала на последнюю домработницу.

---

Мария пришла в их дом так же тихо, как и ее предшественницы.

С общей массы ее ничего не выделяло.

Она была небольшого роста, средняя изображение не отличалась достоинствами.

Привлекали только ее черные волосы и неуловимая восточность внешности, странная возле русском имени.

Увидев ее в первый раз, Казанцев почувствовал, как парамнезия внезапно метнулась к старому фильму и подсказала, что Маша -  как двум капли воды девушка по имени…

Девушка по имени…

Имя вылетело подчистую. «Землю Санникова» Казанцев смотрел лет двадцать назад. Но до этих пор не забыл девушку-туземку непривычной красоты со странным именем. Девушку, смирно любившую положительного до мозга костей главного героя. Хотя между ней и Машей безграмотный имелось сильного сходства.

А жена сходу заявила Казанцеву, что Маше спирт небезразличен.

- Поверь мне как женщине, – повторяла она. – Я вижу ее мнение на тебя.

Как женщине поверил. Поскольку жена его была женщиной пусть даже не на сто, а на более опасное для жизни количество процентов.

Хотя осторожные ухаживания за Машей показались бессмысленными.

Желая довести дело накануне конца, жена прямо выяснила, что Маша - девушка и собирается хранить себя поперед замужества.

О том она поведала с неподдельным возмущением, негодуя на работницу, далеко не желающую поступиться телесными достоинствами ради хозяина дома. А Казанцев даже неважный (=маловажный) испытал досады. Он знал, что удачи с женщинами закончены навсегда.

Однако Маша ему нравилась.

Однажды он осторожно дернул ее черный хвостик.

Попозже как-то раз в шутку обнял ее, встречая у двери.

Наконец подошел с тыла к ней, протиравшей зеркало в ванной комнате, и из подмышек ненужно сунулся к ее бюст.

- Не надо, Николай Николаевич, - спокойно ответила девушка, даже без- оттолкнув его ладоней.

Обиженный прежде всего от сознания своей неправоты, спирт ушел в гостиную и больше с Машей не разговаривал. Но перед уходом, заплатив после работу, обнял еще раз. Как ни странно, Маша вывернулась изо его рук не сразу.

И Казанцев понял, что жена не эдак уж неправа в том, что девушка испытывает к нему смутный интерес.

---

 (до отношения начали понемногу развиваться.

 И хотя Казанцев понимал, что аж по возрасту не интересен ей как мужчина, она стала как принимать знаки внимания.

Выражавшиеся в тех же осторожных объятиях и даже попытках поцелуев.

Редко, когда Маша убиралась при отсутствии жены, Казанцев пытался раскрыть девушку получай откровенные темы.

- Ты меня не бойся, - прямо заявлял спирт. – Все мои знаки внимания –просто глупые ухаживания, поскольку я ни бери что серьезное не способен. Поверь и не думай, что я к тебе пристаю.

- И совершенно-таки это выглядит как приставания, - возражала домработница.

- Почему?

- Благодаря чего что ухаживают по-другому.

- А… как ухаживают? – уточнял он, желая устроить все точки над i, хоть и зная априорную бесполезность этого занятия.

- Когда-когда ухаживают… - Маша неожиданно вздохнула. – Дарят цветы и подарки… и вообще…

Казанцев подумал, почему такой способ ухаживания за женщинами для него завершился давно. А дары флоры он принципиально дарил только жене, несмотря на все прегрешения.

Же с того дня стал присматриваться к Маше еще внимательнее.

И понял, что камень преткновения всему заключена в ее полной закрытости.

На Машином лице почти веков)) оставалось замкнутое грустное выражение, которое усилилось, когда девушка в разгар следующего кризиса потеряла работу и единственным источником ее доходов остались уборки у Казанцевых.

Женщина редко радовалась даже почти новым вещам, которые жена то и акт отдавала ей в процессе непрерывного обновления своего гардероба.

Иногда она приходила в ёбаный депрессии, что Казанцев изо всех сил пытался ее просто развеселить.

Сие получалось неважно.

Лишь очень-очень редко, когда в одинокие субботы Марина после уборки оставалась выпить чаю – к которому он всегда добавлял рюмочку коньяку – забывала домашние проблемы и начинала рассказывать что-нибудь из своей смешной девичьей жизни… Просто-напросто в такие моменты ее грустное личико расцветало.

За ее внезапную улыбку Казанцев был добре отдать год жизни.

Внезапные застолья с Машей ласкали душу и в то а время удивляли: не подпуская к себе, отвергая невинные прикосновения, девушка на (все) сто процентов ему доверяла, не боялась выпивать вдвоем.

А сам Казанцев вдруг понял, чего всю неделю ждет прихода Маши как чуда, способного осветить его век.

Разумеется, никакого чуда не свершалось.

Вечерами по выходным жена гораздо-нибудь уезжала: зимой на фитнес или в ресторан, летом – кататься получи и распишись катере с каким-нибудь богатым молодым человеком.

Оставаясь в пустоте очень чистой квартиры, спирт напивался до полусмерти и забрасывал Машу глупыми СМС, на которые возлюбленная как умная девушка не отвечала.

Если бы Казанцева спросили, что он относится к Маше и что от нее хочет, он пожал бы плечами.

Симпатия не любил Машу; душа была мертва после кризисов жизни, в ней теплилась токмо старая любовь к жене, которую он до сих пор видел прежней.

Симпатия не испытывал к ней желания – то есть, конечно, испытывал, но… философски. Ведь опыты с женщинами констатировали факт его несостоятельности.

Его мучили приступы иррациональной нежности к этой девушке, водопотребность ласкать ее и дарить теплоту, в которой она не нуждалась, по крайней мере, с его стороны.

Так ему сделалось по-настоящему страшно, когда он вдруг с мучительной ясностью осознал, в чем дело? только рядом с Машей – которой был безразличен – чувствует себя комфортно.

Сие напоминало старческий маразм, но было именно так.

Когда девушка находилась плечом к плечу – молча убиралась в квартире, а Казанцев тихонько ходил следом – он ощущал такое удача, какого у него никогда не было. И уж точно не предвиделось.

Новобрачная заметила это сразу.

И хотя сама направила его внимание на новую домработницу, теперича дразнила его тем, как он ждет прихода своей… тут симпатия употребляла уменьшительный вариант нецензурного слова, обозначающего женский половой орган - подчеркивая непоправимость происходящего.

Вот так и шла глупая жизнь, соединившая нескольких человек, которым паче жилось бы каждому по отдельности.

2

Вчера Казанцев «ухаживал»за Машей согласно своему разумению.

---

Жена на неделю улетела в Грецию - залечивать душевную рану после всего неразумно спровоцированной ссоры с последним ухажером. Очень богатым человеком, подарившим ей (хоть) немного десятков тысяч рублей на всякую мелочь. Теперь, когда они поссорились соответственно вине Казанцевской жены, она целыми днями рыдала, не ходя аж на работу, и ему было страшно возвращаться домой.

А Казанцев продолжал ее с ума сходить по ком и страдания рвали его сердце на куски. Вытерпев неделю, он взял в ладони заплаканное изнанка жены и просто спросил:

- Хочешь, я его убью?

- Убьешь?..

- Убью. Как твоя милость пожелаешь. Могу на улице у машины. Могу на пороге офиса. А могу пусть даже дома, на глазах его собственной жены.

Казанцев произносил страшные в целях нормального обывателя фразы неторопливо и спокойно - так, будто убивал уже приставки не- раз. Впрочем, он служил там, куда прежде нанимались для того, воеже убивать по-бандитски, когда не хочет пачкать рук регулярная легион. И лишь по неудачному стечению обстоятельств ему не пришлось ничего свершить. И сейчас, предлагая жене убить обидчика, он говорил серьезно. Понимал, словно реализовать замысел и остаться безнаказанным невозможно, и думал, что главное – убить, а последующее сейчас не имеет значения.

Ведь жизнь потеряла право именоваться жизнью, через нее осталось только качение под откос. Нелюбимая работа, отсутствие положительных эмоций. И лишение того, что составляет смысл существования. 

К нему пришло осознание того точно он не нужен никому: ни жене, ни Маше, за которую по-глупому пытался уцепиться. Жизнь его имела уже нулевую ценность. И, похоже, нашелся стоить чего случай прекратить затянувшийся на пятьдесят лет срок: убить нового русского, достойного смерти чтобы бы за то, что был новым.

- Нет… - заплаканная жена покачала головой. – Я… я хочу с ним удовольствоваться. Не убивай. Тебя посадят.

- Не посадят, - возразил Казанцев. – Я живым неважный (=маловажный) дамся.

Он говорил, а сам видел кружок, выдавленный на лбу побелевшего, делать за скольких мел капрала…

- Тем более. Я без тебя умру. Лучше разреши ми на неделю уехать.

- У меня нет денег купить тебе путевку. Висит ролловер, и еще мы собрались чинить крышу на даче.

Он сказал «наш брат», хотя местоимение должно было быть иным.

- У меня есть. Мне в этом месяце дали высокого качества бонус. Я хотела тебе купить новый костюм – ты в этом уже похож получи и распишись бомжа - и зимние сапоги, но…

Да, и в этом виделся еще один изречение. Став равнодушной к мужу, жена изредка замечала, что он обтрепался и действовала в соответствии с какой-то чисто женской инерции.

- Для меня одежда некритична, - перебил Казанцев. – Облачение еще не развалился, а до зимы надо дожить. Уезжай. То усиживать улетай. Это тебе необходимо.

- Ты правда так считаешь? – жена взглянула исподнизу вверх. – Ты меня простил?

- Я на тебя никогда и не сердился, - ответил некто.

И это, как ни странно, тоже было правдой.

---

- Прощайте, красотки,

 Скорого) небосвод:

 Подводная лодка

Уходит под лед!

 

- подпевал Казанцев нате обратном пути из аэропорта.

Подводная лодка –

Морская гроза!

«Столичная» беляшка,

Стальные глаза…

 

Юрий Визбор был прав, да и сам Казанцев про красоток не обольщался, ибо отлет жены ничего не менял в его состоянии. Так что касалось водки… Он знал, что прямо сейчас заедет в универсам, возьмет несколько литровых бутылок «Смирнова №21» и, никем не контролируемый, будет мертвой чашей до остекленения.

Пить непрерывно.

Открывая бутылку за бутылкой, время с времени очищая организм от алкоголя и тут же наполняя его по новой.

Пить, пить и пить.

Чтобы забыть все.

И то, что когда-в таком случае жена любила его одного.

И то, что когда-то он получал нега с женщинами.

И что в детстве он рассчитывал на счастливую жизнь.

---

В тот но вечер он причинил себе дополнительную боль.

Вызвонил одну из старых подруг и устроил попытку разврата – как бы сам ее именовал.

Из которой, разумеется, ничего не вышло.

Казанцев решил себя добить и вследствие день устроил то же самое с другой. Получилось еще хуже.

(ввалиться состояла в том, что лишившись главного, Казанцев не стал бессильным в привычном смысле подтекстовка. Он мог доставить всю полноту наслаждений женщине, опустошить и довести по обморока. Но сам не чувствовал ничего.

Скорее всего, он был прав, ставя сверху себе точку. Оживить и вернуть к прежней жизни его не мог сейчас никто.

Даже – чисто теоретически – тихая девушка Маша, на которую возлагала надежды молодица.

---

Больше попыток он не предпринимал.

Каждый вечер ставил диск с фильмом относительно войну – каких у него имелась тьма - и жестоко напивался.

А ночью просыпался и плакал битый час от страшной, высасывающей душу тоски по жене.

Да, по жене, которую спирт любил - как любил свою навсегда ушедшую жизнь.

Это были ужасные, недостойные мужского звания приступы истерики, с которых не помогало ничто, даже «двадцать первая» водка Смирнова.

Некто лежал и тихо плакал, пока окна не начинали светлеть. Тогда устаток брала верх и он на пару часов засыпал.

Чтобы утром напра на работу, заранее зная, что вечером будет то же самое, подобно как вчера, и ночью – тоже. И что с этим ничего нельзя сделать.

Абсолютно так себе.

---

А потом настало вчерашнее воскресное утро.

Казанцев позвал Машу убираться приставки не- по расписанию: жена возвращалась в среду, и он хотел, чтобы к ее прилету гнездо осталась почти чистой. В их насквозь пропыленном городе что-то значил даже если один день.

Измученный неделей, Казанцев с прежним трепетом ожидал Машу.

Этак, будто в этот раз между ними должно было что-то быть следствием.

Хотя он знал, что между ними ничего не произойдет в вознесенье и ни при каких условиях.

Когда Маша явилась, он поразился.

Чертовщинка знала, что Казанцев один.

И выглядела как-то по-особенному.

Отсутствует, она не надела короткой юбки, а пришла в привычных джинсах.  Простая беляшка футболка просвечивала очень неназойливо… да и не имелось у Маша ничего такого, фигли могло бы всерьез просвечивать. И накрашена она была не ярче обычного.

Несложно искрилась невнятной радостью.

Лучилась, как никогда. В черные волосы были на правах-то хитро вплетены сверкающие стразы. Блеск преобразил ее личико – и при всем желании угодить моим критикам эти стразы и эта прядь и, конечно, белая футболка не имели сходства с образом, Марина показалась как никогда похожей на девушку, чьего имени он невыгодный помнил.

Которая, повинуясь привычкам своего дикого племени, обращалась к возлюбленному словами «иноземный человек». Хотя по состоянию души тот не был для нее чужим. В признание от него, Казанцева, по отношению к Маше. От мыслей о том ему в который раз стало грустно.

- Какая ты сегодня красивая! – сказал он, давя в себя тоску.

Казанцев не сомневался, что она пришла в хорошем настроении.

И решил сладить ей… именно ей, а не себе, маленький праздник.

- Маш, ты переодевайся в рабочее, проваливай, а мне надо ненадолго отъехать,– сказал он.

- А вы вернетесь, Николай Николаевич? Иль опять мне бумажку с кодом оставите?

Такое бывало не раз, идеже Маша ему требовалось отлучиться, и  он просил сдать квартиру в сигнализацию.

- Конечно вернусь. Я же сказал - ненадолго.

---

Он спустился во дворище, вырулил с парковки и быстро переставил наискосок красную машину жены, чтобы сохранить место.

Проехать пришлось в три места: Казанцев точно знал, что ему должно, и где это можно купить.

Сначала он посетил ближайший супермаркет, потому что там всегда были свежими конфеты «Раффаэлло». В выборе он не колебался, предвидя, что обвалянные кокосами белые шарики обожают все.

Фрукты он купил в соседнем рынке.

А вот за спиртным пришлось ехать в специализированный магазин: Казанцев знал, в чем дело? из крепких напитков Маша предпочитает коньяк, а предлагавшееся супермаркетом никуда никак не годилось. В магазине нашелся французский коньяк российского разлива в непривлекательной бутылке с простым названием «Погожий» - который Казанцев пил не раз и знал, что он настоящий.

Идя обратно, он отметил, что к двум предыдущим свиданиям, от которых ась?-то ждал, готовился куда менее серьезно, нежели сейчас, устраивая априорно безрезультатную встречь с девушкой.

Вернувшись, он спрятал покупки.

Когда Маше осталось дочистить ванну, накрыл журнальный туалет в гостиной, поставил диск Фаусто Папетти и задернул шторы, поскольку солнце жарило сделано довольно сильно.

И лишь когда Маша все закончила и переоделась из старого трико в обычную одежду, возлюбленный взял ее за руку.

- Это что? – спросила девушка.

- Это я из-за тобой ухаживаю. Ты же сама говорила – цветы, подарки и все такое. Я, верно по-другому решил… устроить тебе маленький праздник. Не откажешься, надо надеяться?

- Не откажусь, - сказала девушка. – Только зачем?

- Что – зачем ? – маловыгодный понял Казанцев.

- Зачем вы за мною ухаживаете?

 «Затем, фигли мне хорошо только когда ты рядом, и я уже не могу минус тебя жить»  - едва не сказал он.

Но сдержался и ответил `иначе:

- Ни зачем. Просто ты заслуживаешь хотя бы такой малости.

Присутствие последних словах он обнял девушку и прижал ее к себе.

И поскольку стоял симпатия за Машиной спиной, то ладони его легли туда, куда укрывать права не имели.

Как ни странно, девушка не высвободилась, и Казанцев стоял, немея маловыгодный пойми от чего.

Через некоторое время сам - опасаясь сломать минута чрезмерностью - ее отпустил.

Хотя делать этого ему категорически не желательно

---

Казанцев не надеялся, что девушка проведет с ним много времени.

Ей изо дня в день кто-то звонил, и всякий он напряженно ждал Машиных слов о необходимости гораздо-то спешить.

Но он ошибся: они просидели не один время, саксофонисту пришлось проиграть все дважды. Сидели до тех пор, (сих в том имелся смысл, то есть порка не опустела бутылка.

Бесспорно, три четверти дозы пришлось на его долю. И с учетом закуски, состоявшей с «Раффаэллы» да бананов, Казанцев не удивлялся тому, что под могила ощущал себя не вполне трезвым.

Душа отделилась от тела,  оно существовало само соответственно себе.

Маша видела его состояние, но опасений не выказывала. Видимо, верила, по какой причине известная граница является непреодолимой.

Впрочем, и Казанцев никогда самоконтроля не терял.

Их вечерка, со стороны казавшиеся оргией старого павиана, на самом деле шли пионерски невинными.

Казанцев знал, возьми что он может рассчитывать рядом с Машей, а на что – нет; а почему предпринимать не стоит, чтоб не испортить все вообще.

Например, ему желательно, чтобы девушка назвала его на «ты». Но он об этом приставки не- просил, предчувствуя отказ по очевидной причине: переход на «ты» ломал возрастную границу, что такое? вело бы к иному уровню отношений, не нужному девушке.

Тема разговоров в свой черед была ясной.

Со слов жены Казанцев знал, что у Маши кого и след простыл парня, который ей нравился всерьез. Он догадывался, что она ни линия не смыслит в психологии мужчин, и мог бы открыть бездну знаний, вооружить на будущей жизни. Но предугадывал, что разговор на эту тему девчушка воспримет как словесное «приставание». Ему хотелось сказать Маше, насколько возлюбленная дорога ему как единственный островок жизни. Однако он знал, какими судьбами девушка признаний не примет. И поэтому рассказывал разные случаи из своей жизни. А сызнова больше слушал ее: расслабившись, Маша порозовела и болтала о всякой девчоночьей чепухе вроде свадеб своих подружек. Разумеется, Казанцева ее подружки не интересовали, а пароним «свадьба» было почти непечатным. Но он глядел на улыбающееся личико и был счастлив.

Они сидели получи просторном диване, но то и дело прикасались друг к другу. То ли спроста, то ли… Неожиданно играя в невнятную игру.

Конечно, тут соблюдались безропотно установленные правила.

Поцелуев в губы Маша не разрешала.

Но позволяла переливаться своими душистыми волосами. Прижиматься к своему плечу, целовать шею и плечи.

Майка была короткой, джинсы едва доходили до бедер, все задиралось и сползало.

Когда-нибудь Маша склонялась за конфетами, Казанцев в молчаливой нежности гладил ее голую спину, соблюдая границы дозволенного у застежек и резинок.

 Выпрямляясь, Маша обдергивалась и он возвращался к ее волосам со стразами. Да стоило девушке снова потянуться к столу, как одежда, его молчаливая союзница, снова-здорово кое-что обнажала. Так происходило бесконечно и девушка  – видимо, оценив благоразумие – ни разу его не остановила.

---

Наверное, будь бутылка больше, они сидели бы длиннее. Но опустошение подводило итог.

И теоретически служило сигналом к переходу куда-ведь дальше.

Для них сигналов не могло быть.

Наконец девушка  встала и вне слов взяла поднос с остатками закуски.

- Оставь, - сказал Казанцев, без- пытаясь ее задержать. – Я потом уберу.

- Нет, Николай Николаевич, я сама по сей день вымою, - Маша взглянула без эмоций. – Это одна минута.

Казанцев проследовал получи и распишись кухню, тяжко покачиваясь и обнимая ее сзади.

- Неужели не наобнимались? – с непонятной усмешкой поинтересовалась д`евица.

- Нет, - ответил он. – Мне с тобой никогда не наобниматься.

Марина не ответила.

Поставила вымытую посуду сушиться и прошла в переднюю.

Он стоял, любуясь ее профилем, доколе она молча подкрашивалась перед зеркалом.

Казанцев знал, что сейчас щелка уйдет и он не увидит ее целую неделю… и ему показалось, а этой недели уже не прожить.

- Поедем завтра на дачу? - предложил дьявол. – Постреляем?

- А вы разве не работаете? – спросила Маша. – Понедельник же!

- Я могу с утра вырости и срулить. Придумаю что-нибудь, я же все-таки начальник, хоть изо последних. Так поедем?

- Поедемте, - девушка согласилась легко. – Во сколько стоит?

-  Ну… Как выспишься. Часов в одиннадцать нормально?

- Нормально, - кивнула Марина. – Постреляем.

Машина покладистость имела простое обоснование, служившее и причиной  терпимости девушки к неподходящему мужчине: Марина любила стрелять.

А Казанцев и обладал оружием и умел с ним обращаться.

В легионе у недавно прибывших имелись некоторые возможности выбора. Он стал бы снайпером, безвыгодный помешай неспособность к языкам, вынудившая служить в охранной роте, напоминающей стройбат советских времен. Одначе кое-какими навыками он овладел.

В прошлом году жена сама отправляла их с Машей для стрельбы в лесопарк.

Казанцев учил девушку по всем правилам современного боя, яко готовил маленькую НикитУ.

Запрещал зацеливаться и отбирал пистолет, если она непомерно долго не нажимала спуск. Показывал приемы двойного хвата. Приучал палить, как профессионалку -  то есть с двумя открытыми глазами. Маше уроки нравились. И, как видится, именно ставя в стрелковую стойку, он впервые обнял ее по-мужски.

С того года прошел целый год. Сам Казанцев переболел мальчишеским увлечением и к оружию более не прикасался. Но Маша, видимо, запомнила все всерьез. Впрочем, ведь не казалось странным: вряд ли кто-то из ровесников был способным подарить ей подобное неожиданное удовольствие.

И предложение было принято, хотя сверху Казанцевской даче она никогда не бывала. И не знала, что с прежних времен у него сохранилась размеченная дальность на краю участка, у обрыва над железной дорогой.

Обмирая от мысли, фигли завтра опять увидит девушку, он даже не стал ее предпочтительно обнимать - тихо запер за нею дверь, пьяный и счастливый.

---

Правда, закончился благостный понедельник нехорошо.

Пожалуй, вовсе безобразно.

Проводив Машу и ощутив наконец, как соответственно телу разливается свинцово-невесомое опьянение, Казанцев вышел на балкон, некоторый смотрел на реку.

Борясь с внезапным головокружением, затягивающим в пропасть девяти этажей, ухватился из-за перила.

Замер, слушая лягушачье кваканье из камышовых плавней.

И подумал, отчего общения с Машей ему не хватило. А при учете того, что возлюбленная жила в паре километров, было бы здорово прогуляться с ней вдоль реки.

Пройтись с девушкой – чего не случалось много лет. Прогуляться вдоль реки, точно по узеньким заросшим тропинкам, среди шелестов и плесков.

Он вернулся в гостиную и с трудом, спьяну тыча маловыгодный в те буквы, послал Маше СМС с предложением послушать лягушек.

Удивительно, а девушка ответила - почти сразу, сказав, что у нее к сожалению, другие ожидание на вечер.

В Казанцеве что-то поднялось и опустилось. И несмотря на Машин дефолт, он решил назло всему прогуляться в одиночестве.

Лишь выйдя из дому, возлюбленный осознал, до какой степени пьян.

Тело не слушалось, ноги шли неизмеримо хотели.

Разумнее было сразу вернуться, принять контрастный душ и лечь вздремнуть.

Но Казанцев пошел к реке.

Пологие берега оказались неожиданно покатыми. Мир качалась и куда-то уходила, в конце концов он упал в какую-в таком случае свежую дренажную канаву.

Упал жалко и жестоко; ободрал себе ладонь, подвернул ногу и ударился бедром. Сие вынудило возвращаться, чтоб скорее бросить в стиральную машину испачканные светлые вельветы и куртку.

Он всю жизнь не выносил грязной одежды.

Из рычаги текла кровь, через несколько минут начала болеть кисть.

В доме малограмотный нашлось йода: его забрала в Грецию жена. Облив ладонь водкой, Казанцев вечность мылся под душем.

Не трезвея, а лишь наливаясь злобой на кругом белый свет.

После этого сил хватило лишь на то, чтоб сорваться в постель и забыться недобрым сном.

Среди ночи он по обыкновению проснулся и его вновь била истерика по навсегда потерянной жене.

Казанцев вывалился на теплица и обнаружил, что уже занимается рассвет.

Обещая скорый приход второго сна.

Открывая новоявленный день.

День, намеченный с Машей на даче – но теперь уже не я буду идущий не в масть…

3

Наутро, бреясь и рассматривая свою сильно помятую физиономию, Казанцев отмечал, сколько напоминает себе Брюса Уиллиса.

Сильно постаревшего, опустившегося и спившегося, в финале одного с последних фильмов.

Да, все черты его лица напоминали Брюса – и вымученно резкие складки вокруг рта, и успевшая отрасти за ночь невеселая щетка, и высокий недавно обритый лоб.

Стопроцентность сходства довершал небольшой, но хватает заметный синяк на левой стороне этого лба.

Содрогаясь от стыда, Казанцев вспомнил, в духе вчера, вернувшись с прогулки и торопливо сдирая с себя испачканную одежду, не удержался нате ногах и упал еще раз, ударился то ли о дверной косяк, так ли о шкаф.

Пытаясь все забыть, он тщательно побрился, намазался дезодорантом и опрыскался остатками одеколона, какой-либо жена когда-то привезла ему из Стокгольма.

Надел привычный анахронический костюм с белой рубашкой.

Открыл сейф с пистолетом. Пару лет назад спирт подвесил бы оперативную кобуру, но сейчас отвык от забав.

Нехитро завернул оружие в пластиковый пакет и сунул его в портфель. Хотя уверенности, зачем придется стрелять, у него не было.

Его покачивало: последействие коньячного перепоя утром всегда вызывало ощущение бреющего полета.

---

К удивлению Казанцева, его вчерашние пьяные послания Марина проигнорировала.

И когда он ей позвонил, подтвердила согласие ехать.

Понимая, кое-что свидание ограничится стрельбой, он все-таки ощутил мальчишескую радость.

Выпил двушничек стакана эспрессо из кофейного автомата, избавляясь от остатков головокружения, и поехал ради ней.

По дороге завернул в оружейный магазин и купил два пачки патронов: прежние запасы давным-давнёшенько кончились. Это обошлось в целое состояние, пять бутылок водки, но чернавка того стоила.

Когда Маша выбежала из прохода между домами: что-то около было удобнее, поскольку ее двор состоял из сплошных ям – Казанцев задохнулся с счастья.

Стояла плотная летняя жара.

Девушка была практически обнаженной: в короткой юбке и таком но топике на голое тело, открывающем и начало ложбинки сверху и аккуратный животик внизу… 

Он сразу задавил мысль о  том, что красотой сего тела рано или поздно воспользуется какой-нибудь ее прыщеватый однолетка с наушниками в ушах, и это, кажется, удалось.

- Мы надолго едем? – спросила дев`ица, заполнив всю машину золотистым свечением.

- Насколько хочешь, - ответил некто.  - Можем хоть до вечера.

Хотя знал, что по вечера Маша не останется.

- До вечера нет. У меня другие ожидание… Туда сколько ехать?

- Думаю, в такое время полчаса.

- Тогда… часа по (по грибы) три управимся? – уточнила девушка.

- Управимся, - ответил Казанцев, быстро выезжая получай дорогу.

---

И сейчас они летели на бешеной скорости, и Маша покачивалась рядышком. Сделавшись неимоверно близкой и оставшись далекой, как всегда.

Он опять отмечал ее режимность.

С одной стороны, она его не боялась, вчерашняя выпивка подтвердила в таком случае окончательно.

На дачу она поехала, пренебрегши бюстгальтером.

Но сидела, держа в коленях сумку.

Казанцев предлагал положить ее в багажник или хотя бы отступать – девушка отказалась, сославшись, на сотовый телефон и еще что-то, могущее нуждаться в любой момент.

И всю дорогу закрывалась от него этой трижды чертовой кошелкой.

Приближенно, словно он собирался овладеть ею прямо в машине. И словно сумка могла защитить, вознамерься он на что-то серьезное.

-…Через полтора километра по части возможности развернитесь, - напомнила женщина, жившая в навигаторе.

Машина одолела поворот и Казанцев выключил передачу: начался спуск до разворота.

- В зоне привода, – объявил  симпатия, развернувшись и прижимаясь право перед ответвлением. – Готовимся к посадке.

Маша не ответила. Должно быть, ничего не поняла, ведь офицером ВВС по военно-учетной специальности был спирт, а не она.

За лесополосой под насыпью дачной дороги раскинулся пошня.

Чуть позже там должна была вызреть лесная земляника, сейчас волновались невысокие травы, по-над ними реяли султаны лабазника.

- …Ой, кто там? – воскликнула Маша, прильнув к окну.

- Нельзя не быть, суслик, - ответил Казанцев. – Серый?

- Желтый. С маленькую кошку. А хвостик, как у белки.

Девушка оживилась, глаза ее блестели столь любимым им блеском.

- Метко суслик. Никогда не видела?

- Нет, ни разу.

- Хочешь посмотреть ?

- Хочу.

Машино грустное особа сияло от неожиданного интереса.

- Выйдем?

Девушка кивнула.

- Только очень предусмотр, - сказал Казанцев, замедляясь на обочине. – Проезжающих машин они безграмотный боятся. Но когда кто-то выходит…

Они осторожно выбрались открыто. Но едва подошли к краю канавы, окаймляющей луг, как раздался сочный свист и трава зашуршала сразу во многих местах.

- Это что? – чуть было не испуганно спросила Маша.

- Это нас заметил сторожевой суслик, - ответил дьявол, обняв девушку за плечи.

- Сторожевой?

- Ну да. У них поставлено как по нотам. Все занимаются делами, один следит за опасностью. И с земли, и с воздуха.

- С воздуха?

- Понятно. Оттуда главная опасность. Знаешь, сколько тут коршунов?

- И они… эти сторожевые… приняли нас следовать больших коршунов?

- Что-то вроде того, - Казанцев усмехнулся.

- А другой раз они появятся опять?

- Кто их знает. Суслики очень осторожные. А глазенапы у них знаешь какие большие? Будут сидеть, пока мы не уедем.

- Коли на то пошл давайте поедем, Николай Николаевич, - сказала Маша.

- Поедем. На обратном пути поживем — увидим осторожнее.

Девушка кивнула.

Казанцев открыл дверцу, стараясь не видеть ее светящихся голых ног.

---

Черноголовый пистолет казался неправдоподобно огромным в Машиной руке.

- Я стрелять разучилась, - миссис вздохнула. – Такой тяжелый этот пистолет, не могу удержать.

- Это тебе что, - сказал Казанцев, поправив ей осанку. – За год он безграмотный потяжелел ни на грамм. Вспомни двойной хват, которому я тебя учил.

- Неведомо зачем, кажется… Да, вспомнила, – Маша обернулась к нему. – Он заряжен, Николай Николаевич ?

- Заряжен и хоть взведен. Можешь стрелять. Только помни главное правило -  не опускай лейнер сразу после выстрела.

Маша наложила ладонь левой руки на правую и стала целиться.

Стволина, пару секунд остававшееся неподвижным, начало гулять.

- Маша, не зацеливайся! – прикрикнул Казанцев.

И зашел около, чтобы увидеть ее лицо.

- Опять щуришься. Открой левый глаз!

- Я… разучилась. С открытыми глазами никак не попаду. Не могу.

- Можешь! - жестко сказал он. - Твоя милость профессиональный убийца. Ты ведешь ближний бой. Ты не должна затыкать второй глаз, потому что направляющий видит только мишень, а тебе нужен панорама всего, что может угрожать. Как тем сусликам! Немедленно открой тот и другой глаза и тут же стреляй! Стреляй, а то отберу оружие!

Грохнул залп, от леса отозвалось эхо. Новые патроны оказались на удивление маломощными, стреляная фальшфейер не улетела вверх, а упала где-то рядом.

- Ой! – воскликнула Марианна.

- Промазала с первого раза, - сказал он, видя невредимую мишень. -  Ерундизм. Не все сразу. Сейчас попадешь. Патронов хватит.

- Да нет. Ми гильза попала…

- Куда? В глаз?!

- Нет, не в глаз…

Опустив пистолет, Марина обернулась и, смущенно улыбаясь, указала на край топика.

Солнце, бьющее сыскосу, вырисовывало все, что там было.

-  Вот сюда. И… застряла. Жжется.

Щелка чуть повернулась – через тонкую материю на него кое-что взглянуло. Шарообразно, темно, но невинно.

- Надо же… - он невольно усмехнулся.

И подумал, сколько пистолет оказался настоящим другом: позволил хоть стреляной гильзе побывать немного спустя, где ему оказаться не было суждено.

- Николай Николаевич, отвернитесь, ми ее надо вытащить.

Он принял из ее руки пистолет. Боковое взгляд отказывалось повиноваться.

- Иди в дом, разденься, я подожду здесь, - сказал некто и пробормотал еле слышно: - Сил нет на тебя смотреть…

- Ага нет, я уже нашла.

Девушка протянула раскрытую ладонь.

Латунная гильза сверкала, (как) будто золото, и была тронута черным нагаром. Казанцев подумал, что в ложбинке перед топиком тоже чернеет бархатистый пороховой след. И забрал гильзу прежде, нежели девушка бросила ее на дорожку.

Металл был горячим.

Не в таком случае от выстрела, не то от… чего-то другого.

Казанцеву желательно верить во второе.

Он быстро, чтобы она не заметила, спрятал гильзу в ширма.

Хотя и не знал, зачем это нужно.

---

- Все-таки я куда-в таком случае попала, - говорила Маша, рассматривая мишень с рваными дырками.

- Конечно. Чтоб духу твоего здесь не было, есть даже семерка, - ответил Казанцев. - А это не ратный пистолет. Травматическое оружие невозможно пристрелять. Но зато оно без пощады бьет в стопор. Хотя это запрещено.

- А помните, вы говорили, Николай Николаевич…- Маша очертила пробоину блестящим ногтем. – Как неважно, хорошо или плохо ты стреляешь, неважно, какой у тебя шлепало, важно – в кого ты стреляешь.

- Помню. Именно так. Стрельба не спорт, а серьезное сделка.

- И если передо мной враг, - продолжала девушка. – И я должна его прихлопнуть, то я убью его непременно, стоит только захотеть.

- Молодец, ты замечательная гимназистка.

Казанцев привлек девушку к себе и поцеловал ее черные волосы.

И сразу подумал, по какой причине их разговор звучит дико.

По крайней мере наполовину: высказывания Казанцева безвыгодный являлись удивительными для человека, служившего в легионе, хоть стрелявшего только в тире. Странным казалось так, что эта безысходная идеология одиночки, вынужденного обороняться против всего света, была принята ранний девушкой.

Видимо, несмотря на возраст она была несчастлива в жизни безграмотный меньше, чем он. И ее действительно тянула жестокая страсть стрельбы.

Расстреляв обе пачки, они поднялись для верхнюю террасу и сели на шезлонгах.

Маша раскинулась вольно, вытянула ровные уходим.

Казанцев попытался на них не смотреть – в глаза ударил топик, какой натянулся так, что не только проявлял тени, но и пропечатал  шишечки получи выпуклостях.

Он закрыл глаза.

Внизу прогремел бесконечный товарный поезд. Замедлил перемещение, с лязгом остановился. Казанцев не видел, но знал, что сейчас появится спешный и, не сбавляя скорости, прогремит мимо: внизу был разъезд.

- …Николай Николаевич, а ваш брат ездили когда-нибудь на поезде долго-долго? – спросила девушка, когда-никогда стих шум.

- «Долго-долго» – это сколько? – уточнил он.

- Ну… безграмотный знаю. Просто долго.

- Самое долгое – однажды ехал из Москвы получи простом пассажирском и ночевал три ночи. Это многовато.

- А вообще – интересно сдвигаться в поезде долго?

- Интересно и даже очень. Ну, если больше суток. Наутро сел, выпил, лег с книжкой на верхнюю полку. Днем пообедал, вдругорядь выпил и сел смотреть в окно. Вечером поужинал выпил в третий раз и полез заснуть.  Утром проснулся и уже приехал.

- А не страшно? – спросила девушка, безвыгодный отреагировав на шутку.

В которой от шутки была лишь доля.

- Какими судьбами «не страшно»? – не понял Казанцев.

- Что случится что-нибудь. Багаж украдут, еще что-то.

- Эх ты трусишка, - он усмехнулся. - Изо пистолета стрелять не боишься, а поезда опасаешься.

Маша пожала сияющими голыми плечами.

- Приколись!, - сказал он без всякой связи. – У тебя такая кожа, словно, кажется, ты на глазах загораешь.

И не в силах больше сдерживаться, потрогал желанные коленки, оказавшиеся как с неба свалился горячими… видимо, от солнца.

Опустил ладонь и замер, пытаясь предугадать время, когда девушка его сбросит и успеть сделать это первым.

Но Марина почему-то позволила ему прикосновение.

Сидела молча, глядя за железную поди.

А он боялся шевельнуться – тихо осязал девушкину ногу и ощущал, как торопливым градом в него возвращается жизнь.

Это длилось один миг и целую вечность.

В Машиной сумке, висевшей бери крыльце, завыл сотовый телефон.

Сомнений больше не осталось.

Он убрал ладоши.

Маша встала и пошла к дому. Ее подколенные ямочки были нежными, подобно ((тому) как) лепестки не существующего в природе темного нарцисса.

- …Николай Николаевич, возвращаться время, – сказала девушка, пряча обратно свой проклятый «слайдер».  - Поедемте?

- Поедем, - симпатия встал, чтобы сложить шезлонг.

Не дожидаясь, Маша стала складывать нестандартный.

Казанцев все убрал и запер дом.

Спустившись с крыльца, взял девушку из-за плечи.

- Маш…- пробормотал он.

Девушка посмотрела – как всегда снизу в высоту.

- Маш, за эти два дня я привык, что ты рядом, - Казанцев перевел банник. – Завтра еще один день, последний. Может быть, мы опять…

- Да и только, - ответила девушка. – На завтра у меня другие планы.

Это была одна с ее универсальных фраз.

- Жаль, - он вздохнул.

Зная, что искушать Машу бесполезно, потому что она делает лишь то, что хочет самочки.

- К хорошему привыкаешь быстро, - неожиданно добавила она. – А кончается оно до этого часа быстрее.

Казанцев нагнулся и поднял девушку на руки. Ощутил, сколь нежны ее чресла - прохладные и даже чуть влажные там, куда не попадало солнце.

- Николка Николаевич, думаете это нужно? – спросила Маша, держась за его шею. – Ми кажется этого уже не надо.

- Не знаю, - честно ответил спирт. – Может нужно. Может нет. Но пятнадцать секунд все равно ни чер не решат.

Девушка не ответила.

Он поставил ее на землю, подтянул аморальный узел галстука и первым пошел к машине.

 

*   *   *

 

- Сусликов будем впялиться? – напомнила Маша, когда после затяжного подъема они выехали к лугу.

- Знамо будем, - ответил Казанцев.

И отметил, что не понимает странную натуру этой девушки. Замкнутую, малограмотный подчиняющуюся ничьей воле, опутанную необходимостями телефонных переговоров… и в то же грядущее не забывшую сусликов.

- Машину оставим на этой стороне, тихонько выбираемся, и сообразно-индейски...

Он понял, что высматривать сусликов в данный момент бесполезно: по-над лугом, отблескивая рыжеватыми перьями и растопырив вилкообразный хвост, парил крупный коршун. Однако зверьки наверняка сидели по норам, лишь дозорный, высунув мордочку, следил отколе-то за опасным небом.

Но Маша не заметила птицы. Возможно ли заметила, но не обратила внимания. Или еще что-то…

Кайфовый всяком случае, перешла дорогу и остановилась у обочины.

Он же был нетрезвый бессмысленно ждать хоть целый час, лишь бы побыть с нею до сей поры.

В самом деле, несмотря на то, что между ними не приключилось ничего, что Маша через неделю опять придет убираться… Несмотря получи и распишись отсутствие каких бы то ни было намеков на конец отношений, Казанцев щучьему велению) ощутил обреченность.

Будто знал, что сейчас он находится рядом с девушкой в в хвосте раз.

Маша стояла, глядя на замерший луг.

А он молчал за спиной, приподняв руки, но не решаясь их опустить.

И думал, что коль (скоро) можно остановить жизнь, то лучше всего было бы сделать сие именно сейчас.

Сейчас - когда девушка была с ним, хотя с ними возлюбленная не бывала никогда.

И не будет.

И вообще больше не будет после дождичка в четверг и ничего, кроме этого момента над лугом – полным невидимых сусликов, однако совершенно безжизненным со стороны.

Казанцев так остро ощутил летящее старинны годы, что закружилась голова.

И вдруг ни с того ни с сего вспомнил, ни дать ни взять звали туземную девушку из «Земли Санникова». Казалось странным, как позволено было забыть имя, которое в фильме жило специально – ждало много планирование, когда наступит момент, когда оно станет означать его, Казанцевскую уходящую питание.

- Ануир! – это вырвалось само. – Ануир…

- Что вы сказали, Николай Николаевич?

Конь обернулась к нему, и стразы, обжигая безнадежностью, сверкнули в лучах равнодушного солнца.

 «Отчего вы сказали, чужой человек?»

- Ануир, обними меня, - тихо попросил дьявол.

Ощутив необходимость совсем иного рода, нежели вела его раньше.

- А зачем вы так назвали меня, Николай Николаевич?

- Потому что ты напомнила девушку с моего детства. Из очень старого фильма, который ты наверняка безграмотный смотрела. И потому не знаешь этого имени. У нее смуглая кожа, белые волосья и… твое лицо.

Маша не спросила название фильма, и Казанцев тому без- удивился. Он знал ее поколение - ограниченное в себе, зацикленное на сотовых телефонах и джинсах с прорехами, безвыгодный интересующегося пластами иных культур.

Но девушка смотрела на него.

Равно как-то иначе, нежели обычно.

В какой-то миг Казанцев подумал…

Как не бывало, не подумал, а понял, что можно преодолеть еще один рубеж.

Да ощутив, как внутри что-то откатывается и останавливается, точно затвор опустевшего пистолета, маловыгодный попытался поцеловать ее даже в лоб.

А просто повторил:

- Обними меня, теб.

И тут же почувствовал на себе тонкие руки.

- Крепче, - прошептал некто.

- Хорошо, Николай Николаевич.

- Еще крепче…

Всем телом он ощутил ее приближение. Ни тонкий топик, ни несуществующая юбочка не могли ничему спутать планы… потому что мешать было нечему.

Казанцев вдыхал необходимый до урон. Ant. прибыль сознания запах ее волос и думал сразу о нескольких вещах.

О том, ровно его, почти пятидесятилетнего, еще обнимает молодая девушка.

Но делает по мнению просьбе.

Факт черной тенью мелькнул сквозь сознание: девушка зависела через него, он давал ей заработок.

А на самом деле настал смолоду, когда его уже никогда просто так не обнимет девушка, подобная Маше.

Что такое? каждому времени свои радости, но в его жизни - жизни спившегося неудачника - радостей в закромах.

И не будет.

А что именно будет, он знал в точности.

Через какое-ведь время: через полминуты, полчаса, или даже через час – они разъединятся. Нырнут изо знойного дня обратно в кондиционированный несчастливый рай его уютной машины.

Как он будет ехать медленно, но рано или поздно они расстанутся.

А подалее все пойдет по обычному сценарию.

Пустая квартира, где ни Водан предмет не хранит капельки прежнего тепла.

Водка.

Еще водка.

И вдобавок водка  - много раз водка.

Бессмысленные СМС, на которые синьорина не ответит.

Уход в пьяный туман.

Ночное пробуждение, ночная истерика, нытье от тоски.

Забытье предрассветного сна.

Тяжкое ненужное пробуждение.

И еще побольше тяжкое утро.

Помятая рожа Брюса Уиллиса в ванном зеркале, потом страдная) пора.

Бесконечный постылый день.

Но уже без Маши.

Без Маши.

Казанцев стиснул объятья мощнее возможного. Девушка прильнула к нему теснее некуда.

Но в том ощущалась смена.

Он почувствовал, какими глупыми иллюзиями жил весь год, страдая вдоль девушке, завоевывая рубеж за рубежом и на что-то надеясь.

Держи что можно было надеяться, если Маша даже в объятиях называла его Николаем Николаевичем.

В таком случае есть чужим человеком.

Иллюзии оставались иллюзиями.

Как бы он себя ни тешил.

И если бы последние два дня мнилось, будто он черпает в общении с Машей жизненные силы, в таком случае сейчас выяснилось обратное.

Да, что-то в него влилось.

Но дьявол остался чужим человеком.

Девушка служила лишь мостиком на ту сторону.

Казанцев физиологически ощущал, как из него вытекает жизнь.

И чем крепче он обнимал Машу, тем быстрее симпатия вытекала.

И если, выйдя из машины, он еще жил, то без лишних разговоров превращался в выжженное молнией дерево.

В пустой ходячий труп.

Но как ни чудеса да и только, Казанцев был благодарен Маше за то, что ее внезапная примерно нежность освободила его от главного зла, терзавшего все годы: мучительной жажды жизни.

В настоящее время эта жажда прошла. И он, чужой человек, возвращал жизнь земле.

Приставки не- чувствуя сопротивления, он стискивал девушку все крепче, словно стремясь в последнем вздохе постичь все, что оставалось позади.

Ни с того ни сего Казанцев вспомнил о своем пистолете, какой-либо лежал в портфеле и источал будоражащий запах пороха.

И подумал: а зачем…

Зачем возлюбленный почти всерьез собрался тратить силы?

Убивать обидчика своей жены – с которым симпатия рано или поздно помирится, как бывало уже со многими?

Отмщать вроде бы за нее… но на самом деле за себя.

До сего времени можно было решить куда проще.

Настоящая Ануир провела героя в долину предков, отнюдуже тот вернулся живой и невредимый.

Но такое могло быть только в фильме.

Изо той долины не возвращался никто, как никто не мог нафискалить, что окружающий мир -  осязаемый, обоняемый, видимый и ненавидимый им, вновь живым Николаем Казанцевым - существует сам по себе, а не в его сознании. И, наверное, можно было сделать один выстрел, разом решив все проблемы.

Сия просветление мелькнуло в общем потоке и даже не испугало.

Оно требовало осмысления, невыгодный более того.

Ведь уходя в легион, он был готов ко всему. Был добро и убивать, и быть убитым самому.

Последняя мысль выросла, как гриб, получи и распишись навозной куче его неудавшейся судьбы.

И, возможно, не требовалось даже пистолета, всё-таки было готово решиться само собой.

Девушка Маша по имени Ануир прохладно обнимала Казанцева, помогая освободиться от ненужных остатков жизни.

Мерно покачивались надо лугом пенистые цветы лабазника.

А коршун кружил, кружил и кружил.

И ждал, подчас какой-нибудь глупый суслик, устав прятаться, высунется из своей норы.

2009 г.

 

© Витюша Улин 2009 г.

© Виктор Улин 2011 г. – фотография.

© Виктор Улин 2018 г. – проектирование обложки.

Галицийские поля

  • 29.09.2018 15:10

gal pol

Окладной дождь хмуро барабанит по оконному карнизу.

Она садится за стол и втыкает вилка в розетку.

Желтая лампочка загорается нехотя; магнитофон греется несколько минут, и с сим приходится мириться. Он ведь очень старый, купленный еще покойным мужем, Андрюшиным отцом.

Уроженец так и вырос с этим магнитофоном, который был на два года в матери годится его самого, и никогда не просил чего-то иного. Он с детства понимал, подобно ((тому) как) трудно им жить вдвоем, и даже не пытался равняться на сверстников со во всем их импортным барахлом. Изношенный аппарат то и дело ломался, и Андрюша  неутомимо поддерживал его жизнь: разбирал, чинил, регулировал и смазывал, что-то перепаивал объединение своему разумению и менял прогоревшие лампы. В последний раз все сделал цифра года назад – перед уходом в армию.

Теперь она, конечно, была в состоянии обреть качественной техникой, переписать на хорошую кассету свою единственную, дорогую конспект. Но она знала, что не сделает этого: старый магнитофон за много лет) тому назад стал частицей ее самой, храня в себе память.

О муже – давнюю, стершуюся и потерявшую цвета воспоминания о счастливом вдохе ее замужества.

И о сыне.

Он остался словно одним изо сохранившихся кусочков, на которые разбилось прошлое. А с прошлым –  вся бытье: ведь настоящего у нее нет, а будущего быть не может.

Катушки с лентой издревле стоят наготове; она не снимает их и не прячет по коробкам, а токмо накрывает тряпочкой от пыли. Раньше, в самый первый год, она просиживала шелковица, слушая и плача, все свободное время. Но потом ей почудилось, предлогом пленка портится от слишком частого употребления, и она заставила себя секвестроваться одним разом в день. Еще через некоторое время она опять забеспокоилась, и сегодня включала магнитофон лишь единожды в неделю.

По воскресеньям, когда сто планирование назад счастливые люди ходили в церковь. Она надеялась, что так удастся спустить на тормозах дольше, пока пленка вконец не заездится и не охрипнет. А потом… Что-то будет потом – она просто не давала себе задумываться.

Подруги выведали, отчего воскресенье для нее – особый день, ради которого она живет всю бесконечную неделю. Они вперебой ругали ее, повторяя одно и то же.

 «Сына не вернешь; чему нечего удивляться смириться с судьбой; как-то все поправить; завести собаку или кошку; перекантовать мебель; еще лучше обменять квартиру… И уж во всяком случае отнюдь не терзать себе душу бесконечным слушаньем этой записи. Потому что былого отнюдь не возродить, и надо взять себя в руки, чтоб продолжать жизнь…»

Они невыгодный понимают – глупые, сами не пережившие! – что ей незачем брать себя в растопырки, поскольку нет смысла что-то продолжать. Ведь она вообще более всего не живет; последние три года катится по инерции, словно рука, который просто не может остановиться сразу, как только исчез рассадник движения… Она и сама сознает что, судорожно прячась в тень прошлого, бессмысленно травит себя и укорачивает себе годы. Но измениться не хочет. Отлично и не может: у нее не осталось в жизни ничего. Ничего кроме этой, быстрой тающей тени.

И симпатия существует теперь лишь тем, что пытается сберечь остатки. Сохраняет нетронутым уголочек сына. Дважды в неделю старательно вытирает пыль с его стола и книжных телега, с выцветшего плаката, откуда улыбается еще живой артист, чье имя возлюбленная уже успела забыть. И со старой, тоже отцовской гитары, оставшейся спускаться над кушеткой. У нее дрожат руки и она делает над собой страшное надсада, чтоб не задеть струн. Поскольку каждый звук в этом мертвом пространстве рвет ей душу.

Лакомиться, впрочем, еще одно: травяной холм с простым – как у всех – памятником, на (скорую живую) руку сваренным из железного листа. Но это для нее существует вроде само по себе, никак не связываясь с сыном. Ведь она ни во веки веков не видела Андрюшу неживым.

Она помнит все очень ясно; тетя события намертво отпечатались в ее памяти.

От сына одно за другим приходили гладкие, бодрые, ровным счетом под диктовку писанные письма, но однажды, увидев пол телевизору сообщение об очередной потасовке в какой-то из бывших республик, и заметив мелькнувшие середи толпы мальчишеские спины в серых шинелях, она вдруг почувствовала, что у нее останавливается дух. Страшное, хоть ни чем и не обоснованное, ожидание беды поселилось в ней.

А попозже укрепилось и росло целых две недели и еще три дня. Ее как будто ударило молнией, оборвав что-то внутри, хотя они ровным в количестве ничего не знала. На восемнадцатый день хмурый офицер привез Андрюшу.

Сделать тете ручкой с ним по-человечески ей не позволили. Тыкали в глаза какие-ведь бумаги с номерными печатями, подтверждающие смерть сына «при исполнении служебных обязанностей», так ей не требовалось печатей. Она сама, без всяких бумаг, знала, чего в намертво запаянном цинковом гробу лежит именно он… Она ничего никак не спрашивала у офицера, догадываясь, что тот все равно не ответит. Стояла смиренно, схватившись за горло и пытаясь представить себе его последние секунды. Что плохо и страшно было ему; как он, наверное, боялся смерти и звал получай помощь ее: мама, мама…

Шов между половинками гроба был напаян как на пожар, свинец стек и застал острыми сосками; она трогала эти холодные острия и думала, по какой причине такими же свинцовыми и ледяным были те пули, которые она бы скорее приняла в себя. В себя, в себя, если б только смогла оказаться там в оный самый миг…

Единственным живым следом сына осталась запись, которую спирт напел и наговорил ей, уходя. Почему-то тогда, в  последний грань, ею овладело нехорошее предчувствие и стало жутко его отпускать. И подумалось по (волшебству: еще не поздно, можно побежать в военкомат, собрать справки и отстоять Андрюшу через армии, ведь он ее единственный кормилец, и она должна иметь значительнее прав на его жизнь, чем проклятое государство со всеми его законами и обязанностями. Да сын не позволил; заявил, что должен быть мужчиной и выполнять самобытный долг перед родиной, наговорил еще кучу всякой пионерской чепухи – которую симпатия сама же когда-то и вкладывала в его голову. Кто знал, нежели все обернется; кто видит, сколь глупа была она тогда – господи всевышний, боже правый, владыка небесный, если б можно было повторить теперь кончено сначала!

В минуты, когда, сгорбившись в Андрюшином уголке, она ждет, пока нагревается анахронический магнитофон, к ней толчками приходят мысли о себе.

О том, что она – ругательный человек их рода, отмирающая ветвь живого дерева. Собака, чьих щенков распродали получай базаре. Кошка, у которой в одночасье перетопили всех котят. Женщина, бывшая мамашенька убитого сына… Кто поймет, кто утешит, если утешить нельзя? Ехидна, чужой волей лишенная материнства – какая судьба может быть страшней?

Подруги маловыгодный сдавались. Убеждали, что рано себя хоронить. Что в сорок три годы еще не все позади. Можно выйти замуж за вдовца с детьми, быть им новой мамой, снова отдаться материнскому призванию. Заполнить новым смыслом пустоту, которая образовалась кайфовый вселенной после того, как оттуда изъяли Андрюшу. Но она знает, подобно как на это у нее нет сил.

С уходом сына в ней иссяк ссылк жизни.

Она смотрит в окно на серую осеннюю улицу и думает, какими судьбами и сама уже, наверное, не существует. Ведь нет даже слова в языке для того обозначения ее нынешнего состояния. Известно, как назвать женщину без мужа, ребенка минус родителей. Но как поименовать мать, пережившую свое дитя? Нет такого словоизвержение, жизнь никогда не имела этого в виду. Значит, и ее самой безвыгодный должно быть тоже.

Или ее и так уже нет, как безвыгодный было никогда?.. Что-то прежнее, устойчивое и верное: солнечный июльский дата, мальчик в белых шортиках и синей матроске, мальчик с мороженым в кулачке на мягкой розовой дорожке Летнего сада около голубым небом, прозрачным и бесконечным, как грядущая счастливая жизнь…-  ужели все это было когда-то с нею?!

Дряхлое магнитофонное нутро наливается старческим гудением; симпатия ждет и думает, что когда-нибудь прослушает умирающую запись в самый финальный раз, а потом все аккуратно выключит и уберет по местам, уйдет держи кухню и опустится на колени перед раскрытой духовкой.

Стоит только допустить поглубже эту мысль, как в сердце вспыхивает ненависть – жаркая и короткая, как бы пламя сухой бумаги. Нет, уходить надо не так!

Если уехать, так уж сначала пойти на толкучий рынок, в укромный его закута, и купить там гранату – самую большую и тяжелую. А еще лучше  целую связку, словно тех, с которыми солдаты шли на танки в старых фильмах про войну. Привязать ее себя на грудь, поехать в самый главный город, прийти на самую главную место и броситься под чью-нибудь черную машину, выезжающую из самых главных ворот. Тутти равно, под чью: все они, спрятавшиеся за тонированными стеклами, живущие в телевизорах, – ее личные враги, убийцы ее Андрюши. Враги и убийцы, убийцы и враги.

И инда если бросить не гранату, а целую атомную бомбу – если взорвать весь век их поганое, ненавистное змеиное гнездо, окруженное самой главной зубчатой стеной, - на случай если уничтожить, разорвать в клочки, испарить  их всех, от самого первого задолго. Ant. с самого последнего, то и этого будет мало. Это не перевесит нате Страшном суде одной капли крови восемнадцатилетнего мальчика. Убитого в бессмысленной войне. Убитого держи пороге жизни, не успевшего познать даже первой любви.

Магнитофон будь по-вашему. Она включает мотор и в ее скорбную комнату врывается голос сына.

-…Мамулечка, слушай! Я пою для тебя, чтоб тебе не скучно было меня (-пождать!..

 …Брали русские бригады

Галицийские поля,

И достались мне в награду

Двум кленовых костыля…

Мама, не грусти!.. Все будет хорошо! Я привезу тебе бог не обидел новых песен. А пока слушай эти

  …На войну нас трое вышли,

Трое лучших возьми селе.

Средь полей под Перемышлем

Два гниют в сырой земле…

… Мамушка, не скучай!

…Я вернусь в село родное,

Дом поставлю в стороне.

Ветер воет, бежим ноют,

Будто вновь они при мне…

…Я вернусь! Я обязательно вернусь! Слышишь, мамуся?! Мама! Мама!! Мама!!! Мама…

Слез не осталось; за три годы возлюбленная выплакалась до дна. Она просто закусывает губу, не чувствуя соленого вкуса месяцы, и закрывает глаза, и роняет голову на стол. Напрягается почти до обморока и летит в пустоту – в тетюха далекие, неведомые, чужие Галицийские поля, откуда зовет живым голосом ретивое ее убитого сына Андрюши…

А за окном бушует ветер. И осенний дождище) то строчит из пулемета по карнизу, то плачет, роняя мокрота на холодное равнодушное стекло.

    1990 г.

© Виктор Улин 1980 г. - «Дерево» (кейрецу, тушь, перо) 9х12.

© Виктор Улин 1990 г.

© Виктор Улин 2018 г. - проектирование обложки.

Ваше величество женщина

  • 26.09.2018 20:09

 vashe

I

 -…Ваше величество жилица!

Уютный голос певца таял и расплывался во вздохах. Наверное, в песне имелись и какие-в таком случае другие слова, но пластинка играла за стеной, и Наташе было их безвыгодный разобрать. Она слышала лишь одну строчку, упорно повторяемую на небо и земля лады:

-…Женщина, Ваше величество!

Сапоги внутри были сырые, точно ими ноченька напролет черпали холодный кисель. Наташа хотела крикнуть мужу пару слов по поводу сломанной сушилки, но с досадой вспомнила, что он уже ушел: на сегодняшний день была его очередь доставлять сына в садик.

-…Ваше величество женщина!

Плектр вертелась и вертелась. У дочки каникулы.

Наташа вздохнула. Густая, ни капельки без- разбавленная за ночь, а лишь крепче настоявшаяся – словно старый коньяк – потрепанность глядела в сине-черное кухонное окно. О, если б ей снизошло отпущение и без- надо было вскакивать утром, тащиться на работу, рыскать по магазинам, делать, мыть, стирать, гладить – о господи, если бы… Да она вообще безвыгодный выбиралась бы из постели, не ела и не пила, спала бы круглыми сутками, наверстывая вслед за все тридцать семь лет, похожие на бесконечный круг мельничной лошади.

-…Женск(ий) (пол, Ваше величество!

А эта чудачка по школьной привычке поднимается ни светик, ни заря, завтракает вместе со всеми; потом сидит у себя, пластинки гоняет. Хана про женщину, про любовь – и бог знает, что у нее на уме.

Наташа засунула ногу в прокисшее сапожное сущность. Потом выудила из кармана бобину черной «десятки», из-за обшлага реглан вытащила иглу. Молния давно не держала, а ходить больше было мало-: неграмотный в чем. Зима в этом году запаздывала; до наступления холодов, когда не возбраняется будет надеть валенки, о ремонте не шло речи.

      -…Ваше величество подросток!

- в десятый раз пропел сладенький тенорок.

Она вдернула нитку и принялась ювелирно зашивать сапог на ноге.

II

 

До обеденного перерыва оставалось хлеще часа; мужчины еще никуда не собирались – каждый тянул время, во вкусе умел. Кто-то просто курил в коридоре. Завсектором листал иллюстрированный толстяк. Похожий на глисту в черной водолазке Иванов ворковал с какой-то изо своих баб по внутреннему телефону. Рудановский самозабвенно читал английский тайный агент. Один лишь Тарасюк был занят делом: высунув от натуги язычище и сверяясь с каким-то справочником, чертил план летней перестройки своей дачи.

Наташа взяла хозяйственную сумку, бегло намотала шарф, надела шапочку перед осколком зеркала. Джентльмен Рудановский засек ее подготовка – отложил свой Скотланд-Ярд и галантно подал старенькое пальто.

Зажав в кулаке полезный вкладыш свободного выхода, она бесшумно скользнула вон.

---

Сначала ей невыгодный везло.

Вылетев из института, Наташа по отработанной  методике принялась обшаривать район витками расходящейся спирали – но удача не приходила долго. Так ли она сорвалась раньше времени и продуктов еще не завезли, ведь ли наоборот, стоило выбежать еще раньше, пока утренний завоз неважный (=маловажный) расхватали домохозяйки, которых не сторожил турникет. И она не нашла ни семя, ни сметаны, ни моркови, ни свеклы, ни репчатого лука, ни хоть бы бы яичной вермишели.

Везение улыбнулось на последнем круге: в самом дальнем гастрономе давали свиные котлеты, каких малограмотный бывало уже лет сто. Наташа не сразу нашла конец извилистой очереди. В тамбуре, чей велась торговля дефицитами, громоздился высокий штабель еще полных поддонов с котлетами – да, подчиняясь нервным крикам, продавщица отпускала лишь по два десятка получи и распишись руки.

Стоять было очень холодно. Будучи единственной женщиной в секторе, Наташа стеснялась рядом всех проделывать унизительную процедуру с распарыванием и зашиванием молнии, и целый день нате работе томилась в сырых сапогах; сейчас они промокли уже насквозь. Только тащиться сюда из-за двадцати котлет казалось, по меньшей мере, смешным. Тупея через бесконечного повторения одних и тех же лиц, она совершила в очереди три оборота, нацелилась нате четвертый – но, оценив количество пустой тары, поняла, что ей, побыстрее всего, не хватит.

Взглянув на часы, она по-настоящему ужаснулась: обеденный окно давно кончился, ее рейд затянулся сверх всяких норм приличия.

Подхватив полы коротайка, Наташа бросилась на трамвай.

---

Когда, разгоряченная спешкой, она влетела в комнату, инуде шел деловой разговор: мужчины обсуждали перспективы зимней рыбалки.

Наташа пристроила сумку с котлетами сверху подоконник, скинула пальто – негласный ее поклонник Рудановский опять заметил, возник плечо в плечо, помог высвободиться, - шмыгнула в свой угол и плюхнулась на стул в полном изнеможении. Вовеки, кажется, рабочее место не казалось ей таким уютным и желанным.

Завсектором, уточнявший у Веденеева конструкцию какой-нибудь-то мухрыжки или мокрыжки, вдруг смолк и уставился на нее. Наташа как водится придала своему лицу деловое выражение. Взгляд начальника был тяжел, делать за скольких у удава – впрочем, она никогда в жизни не видела, как смотрит обжора. Но наверняка он смотрел именно так… Имитируя бурную деятельность, Наташа передвинула с места нате место давно раскрытый справочник ГОСТов и принялась усердно листать страницы. Распорядок испытывать молчанием, завсектором осведомился, чего ценного успела купить Наталья Николаевна, настолько долго отсутствуя на обеде. При упоминании об обеде у нее засосало подо ложечкой: ведь во рту с самого утра не было крошки, возлюбленная использовала перерыв не для еды, а лишь для беготни по магазинам, и тот и другой раз намереваясь вернуться пораньше и купить пару пирожков в соседнем кафе и ввек не укладываясь в срок. Она ответила кратко – так, всякую всячину, однако зав настаивал, и ей пришлось продемонстрировать сумку.

Едва она  тронула успевший приласкаться пакет, как оттуда пахнуло теплой гадостью: чесноком, старым салом и паки (и паки) всякой дрянью, которую подмешивают в котлеты вместо мяса.

Завсектором зажал трюфель и спросил – для кошки она это купила, или для собаки.

- Какими судьбами для собаки? – искренне обиделась Наташа за свои  труды. – И выварить, профильтровать – и нормальный фарш выйдет. Хоть ёжики с рисом делай, хоть голубцы… Вы-то из чего жена еду готовит?

- А кто ее знает, - некто равнодушно пожал плечами. – Готовит из чего-то… Нет – фу, какая мерзопакость! Неужто из-за этого стоило терять столько времени?!

Наташа посоветовала заву приватно попробовать прокормить семью одним только мясом по талонам, на отчего тот бросил – не велика беда, можно и на рынке прикупить.

И каста фраза, где прозвучало ненавистное слово «рынок», решила все: Наташу прорвало и понесло. Завсектором был самоочевидно не в духе; ей стоило повиниться или, по крайней мере, попросту молчать в тряпочку. Она подумала об этом мельком, а сама уже слышала частный злой, распаленный голос:

- С вашим-то окладом и на рынке можно откармливаться! А простой семье что прикажете делать?

Завсектором на работе никогда ни нежели видимым не занимался. Впрочем, остальные тоже не перетруждались – как, надо быть, и весь их институт. Чужое безделье Наташу не трогало, но ее грызла справедливая ревность: за совершенно одинаковое ничегонеделанье зав получал почти в три раза в большей степени, чем она.

- А вы что – считаете, вам мало платят? – с тихой угрозой в голосе процедил оный. – Вы на себя лучше посмотрите! Гуляете целыми днями, справочники согласно столу для блезира раскидав. Какая от вас польза обществу, чтоб вы больше платить?!

- Да я бы вообще без работы жила! – окрысилась Наташа, отнюдь не будучи в состоянии хоть чуточку придержать язык. – Если бы у нас, якобы в любой нормальной стране, работающему мужу – а он у меня вкалывает, не в таком случае что…- она перевела дух. – Работающему мужу платили столько, чтобы спирт мог прокормить семью. А польза от женщины обществу может быть одна: дворец, семья и дети. А не вся эта… - она замолчала, обведя рукой комнату.

Господин вздохнул, а потом сообщил, что во время обеденного перерыва в секторе состоялось куча трудового коллектива с повесткой дня «выборы делегата на профсоюзную конференцию института», получи котором единогласно выбрана инженер Гончарова. Так что сейчас Наталье Николаевне надлежит шагать в семьсот пятнадцатую комнату к зампредседателя профкома, чтоб ее занесли в список, а в пятницу по прошествии времени работы  в восемнадцать ноль-ноль…

В пятницу?! Наташу прямо-таки обожгло досадой. После пятницам она всегда устраивала стирку. Конференция протягомотится часов до десяти вечера, что в прошлом и позапрошлом годах, когда ее тоже туда загоняли. Значит, постирушка откладывается на субботу. Но суббота – день большой уборки. Значит, убирание – на воскресенье. А по воскресеньям она полдня варит и жарит на неделю в дальне. Значит…

- Никуда я не пойду! – Наташа зло стукнула кулачком по столу. – И общо я на ваши профсоюзы с большого дуба…

- Профсоюзы – цепной пес администрации! – поддакнул обделенный на жизнь Мирошников.

- Ах, не пойдете…- завсектором вышел на середину комнаты и остановился впереди ее столом, медленно покачиваясь с пятки на носок. – А с работы отлучаться, подчас вздумается, вам не надоело?

Наташа сникла. Возможность бегать днем вдоль магазинам была для нее единственным способом обеспечения семьи. Ведь наутро еще ничего нет, вечером уже ничего нет, а в выходные вообще безделица нет. И если захлопнется эта лазейка…

Зав молчал. И она чувствовала свою мрачность. Знала, что опять, как всегда, смирится и поплетется на эту никому маловыгодный нужную конференцию.

- Эх вы, муж-чи-ны, - срывающимся голосом проговорила симпатия. – Сами-то в пятницу по всяким приятным делам разбежитесь! А женщине отсиживать. Полно на нас свалили; на наших плечах в рай готовы въехать! Нам ребра в очередях коверкать, рубли пересчитывать, чтоб вас прокормить – а вам только курить да промышлять?! – никто не отозвался, и даже Рудановский весь ушел в пиджак, пунктуально его тут и не было. – Рыцари без страха и упрека! «Ваше величество тетенька»! Слов-то каких набрались! А чуть что – и за женскую спину, вот именно?

- Ну, в общем, так! – рявкнул завсектором. – Или вы сию минуту идете в семьсот пятнадцатую. А в пятницу просидите накануне конца. И отметитесь в списке два раза. Или…

Он ткнул пальцем в беспрепятственный вкладыш, все еще лежащий на Наташином столе.

Она вспыхнула и на) этом месте же угасла – вскочила, закрылась ладонями, выбежала в коридор. Умом она понимала, по какой причине все ерунда и нет причин для настоящего горя; что даже профсоюзную бодягу не грех использовать с толком, если захватить давно залежавшееся вязание. Но последней перлы хватило, чтоб плеснула через край давно копившаяся обида на масленица. И Наташа летела по коридору с единственной целью: найти укромный уголок и прореветься вдосталь.

Она бежала, очертя голову. И, кажется, в кого-то врезалась: споткнулась, толкнула, через силу не сшибла с ног. Вскинулась, чтоб наорать на того, кто смеет шлындать поперек ее пути – и радостно охнула. Это была Бондариха из шестьдесят четвертого отдела, в новом коротком (весенняя) тройка, с подтянутой до носа грудью – в прошлом году от  нее сбежал следующий муж, после чего она стала чудовищно молодиться, охваченная страстью к невинным мальчикам – и с нею девятнадцатилетний  стажер.

- О-ой, Викусик!…- приторно подняв брови, Наташа всплеснула руками. – Как твоя милость хорошо сегодня смотришься! Где твои сорок лет?

Усатенький паренек, возможно, ничего не понял; возраст женщины для него еще ничего маловыгодный значил, если у нее имелись ноги, грудь и интерес к нему. Но пощёчина попал точно в цель: замазанное кремами лицо Бондарихи досадливо перекосилось. Схватив своего несмышленыша ради руку, она поспешила утащить его подальше, пока он не успел различить еще чего-нибудь в том же роде.

От сознания сделанной другому гадости у Наташи потеплело получай душе. Незаслуженная обида умчалась дальше по цепочке, внутри отпустило; с горла отхлынули готовые было слезы. Незаметно для себя сменив походку, симпатия поскакала в семьсот пятнадцатую.

III

За ужином муж объявил, что в пятницу вернется шапочный разбор: какому-то приятелю удалось обменять квартиру с расширением, и они сразу позже работы всем миром пойдут врезать замки и обивать дверь. А дочь добавила – ее как и не будет, она уйдет куда-то с подружками на весь суаре.

Наташа вспомнила про конференцию и почти спокойно поинтересовалась, кто же заберет с садика сына. Муж уточнил, что не может нарушить традиции мужеский дружбы, они в своем ОКБ всегда собираются все вместе и идут сотрудничать одному. А дочь откинула волосы со лба, нервно вздернула носик и сослалась бери Конституцию, которая гарантирует каждому право на отдых.

Тогда Наташа, приставки не- чувствуя уже ничего, кроме обиды, отметила однобокость традиции, ведь симпатия что-то не припомнит случая, когда эта святая дружба явилась бы помочь в их палатка, а обои давно коробом стоят, второй год как пора переклеивать, (само собой) разумеется ладно наплевать на обои, пусть хоть на голову упадут – а сушилку для обуви, наверное, можно починить?! Потом она обрушилась получи дочь, обозвала барыней и лентяйкой – вся в отца! – и посулила сто бед в грядущей жизни. А там, не удержавшись, всыпала порцию и безвинному пока детсадовцу сыну – просто в такой степени, для профилактики.

И наконец, обойдя круг, снова перевела огонь на мужа. И симпатия получил сполна и за все. За традиции  и сырую рвань сапожок, за бесконечную осень и профсоюзную конференцию, за злого начальника и фальшивого джентльмена Рудановского, из-за пустоту магазинов и дураков в правительстве – за все, что украшает жизнь современной женский пол…

Наташа шумела, с наслаждением облегчая душу и, еще не кончив, поняла, как будто допустила тактическую ошибку. Под напором ее крика всю троицу ветром сдуло, и ей в итоге вышло невыгодно отличается от: она осталась на кухне наедине с грязной, ожидающей мытья посудой.

Возлюбленная крикнула последние фразы уже в дверь, затем спокойно взялась за самое неотложное демарш. Вытащила удобные маленькие мешочки от импортных кур – которых муж неудовлетворительно года назад привозил из Москвы – аккуратно расфасовала на порции цифра десятков котлет и затолкала в морозильник. Потом присела к столу, размышляя, что станется из них готовить. Хорошо бы раздобыть капусты: голубцы зимой кризис миновал всего. Но если брать ее на рынке, то вся сбережение пойдет насмарку, тогда уж лучше было сразу брать хорошее говядина (черкесская и печь буженину. Надо постараться ухватить кочан в магазине. Это можно засобачить только днем – значит, без свободного вкладыша не жить.

За него придется заплатить конференцией. Но как же сына из садика… А, ладно! – устало отмахнулась возлюбленная. – Это будет еще только в пят-ни-цу! А до пятницы…

Поперед пятницы может произойти масса благоприятных событий. Председатель профкома сломает ногу, разгонят профсоюзы, закроют заведение, Луна упадет на Землю…

Да и вообще – она не умела целую вечность кручиниться по одному поводу. Тем более, что давно уяснила двум простых вещи: во-первых, переживания ничуть не ускоряют решения проблем. А вот-вторых, любая проблема всегда, так или иначе, найдет свое уступка.

Наташа закатала рукава и принялась ворочать посуду.

В коридоре гремели железки. И переговаривались двое голоса: звонкий вопросительный и глухой поясняющий. Муж с сыном что-то делали в хорошо руки – неужто за сушилку взялись?!

Осторожно вплыла дочка и, не поднимая присмотр, принялась тереть тряпкой обеденный стол.

А из комнаты, с оставленной на проигрывателе пластинки, сначала лилось то же самое, сладкое и обещающее:

-…Ваше величество женщина!

Тетенька, Ваше величество!

Ваше величество женщина!...

 

1990 г.

© Виктор Улин 1985 г. « Страсть Милосская торс сзади « (бумага, карандаш) 21х29.

© Виктор Улин 1990 г.

© Тора Улин 2018 г. - дизайн обложки.

Есть такая профессия!

  • 25.09.2018 22:08

ofiziant

До тех пор в питейно-закусочных заведениях кто имел дело с посетителями? Половой, прислуга, извозчик…

Все они из простого люду – суетливые, с бегающими в разные стороны хитрыми глазками. Такие, нежели чёрт не шутит, и отраву без зазрения совести в блюда подсыпать могут. Чисто потому ввели официальное лицо по обслуживанию богатых клиентов, и назвали его официантом.

Неустаревший официант немногословен, педантичен. Чётко выполняет роль связного между посетителем, буфетчиком и бонза-поваром. Одет он, как джентльмен, – в белой сорочке с чёрной бабочкой. В совершенстве владеет, наравне переводчик, английским языком, приборами и, будто фокусник, наливая шампанское, ни лекарство не прольёт на скатерть.

Он подходит к столу и заученно, словно художник, обращается к вам:

– Вот, пожалуйста, меню…

– «Меню!» – передразнивает в шутку кто-либо изо молодых да богатеньких мажоров, который уже подшофе. – Тебю нам неважный (=маловажный) надо!

– А я вам и говорю: не меня, а меню! – снисходительно и спокойно отвечает шестерка. – Чего желаете заказать?

Его спокойствие зиждется в предстоящем конечном результате: уже тогда он вволю отыграется на шутнике, записав в счёт лишние презренный металл за «моральный ущерб», хотя сам клиент об этом даже неважный (=маловажный) догадывается.

Официант должен обладать блестящими математическими способностями. Подавая в конце вечера лоро, он сохраняет хладнокровие Штирлица в тылу врага.

– Что-то цифра окончательная того… Муч она, это самое… – сомневается посетитель ресторана.

Он, хоть и при деньгах, хотя не любит, когда кто-то хочет вытянуть из его кошелька лишнюю купюру, обзавестись, аки лоха.

– Позвольте-с…– Официант само олимпийское спокойствие. – Балычок столько-так… икорка столько-то… напитки… закуски… пирожное… мороженое… кофе… сигареты… сладкое… два разбитых бокала – на счастье, между прочим… Выходит 318 долларов 85 центов. А положим-ка, глянем, что мы имеем в счёте? Так… Здесь 315 долларов 70 центов. Делать за скольких видите, я даже дал скидку, чтобы вы и впредь к нам захаживали…

Потребитель из новых богатеев удовлетворён. Он как бы даже сэкономил.  

– Вона тебе 320 баксов. Без сдачи… – милостиво говорит он официанту.

А оный величественно удаляется, направляясь к следующему столику – исполнять свою официальную миссию надувательства.

Бытует такая инцидент, которая часто пересказывается его коллегами. Как-то директор одного крупного оборонного предприятия ужинал с партнёром в ресторане. Для лацкане его пиджака сверкала золотая Звезда Героя Труда. После сытного ужина с коньяком и удачной предприимчивый беседы Герой был в прекрасном расположении духа. Он подозвал официанта и предлагает ему:

– Бери моём заводе мог бы инженером быть. Понравился ты мне. Поехали со мной, беру тебя, парни!

– А сколько ваш инженер получает? – вежливо интересуется официант.

– Ну, двести долларов, – отвечает отслуживший свой срок директор.

– В день? – уточняет официант.

– Ну, ты даёшь, парень! В месяц! – отчетисто отрезает директор, который не любит слишком длинных разговоров и лишних вопросов.

– Круглым счетом я двести имею за день! – отчеканил в ответ официант. – Приходите к нам покамест, всегда вам будем рады-с…

И одаряет Героя на этот раз неважный (=маловажный) дежурной, а почти сердечной улыбкой, вежливо откланиваясь по-японски низко. Распорядитель ему симпатичен своей глуповатой непосредственностью, такое впечатление, что он далёк через реалий жизни.

Он – официант, официальный представитель Бахуса, и у него вовсе да и только никакой зависти к кому-либо. Кого только не приходилось ему эксплуатировать! Генералов, знаменитых артистов, писателей, учёных. В ресторане он был весомее, важнее их. И они это понимали и принимали как должное. Он мог любое: мог обслужить быстро, превосходно, мог подладиться под их настроение, очутиться в их причудах и наблюдать их медленное падение за столом, поскольку чревоугодие и пир входят в число грехов человеческих.

Валюта

  • 24.09.2018 19:01

valuta

- Сеньорита Зоюша, мы успеем еще раз посетить магазин?

Лошадинозубая сеньора с черной фигой нате затылке озабоченно глядела снизу вверх.

- Если поспешите, - обворожительно улыбнувшись, Зая нажала клавишу автобусной трансляции и взяла микрофон. – Сеньоры, в вашем распоряжении двадцать минут чтобы совершения покупок!

Радостно галдя, испанцы хлынули наружу. Могучая туша «Икаруса» тихонько покачивалась, облегчаясь через интуристов.

Зоя спрыгнула с подножки последней. Асфальт был горяч и мягко пружинил около каблуком; сеньоры скрылись в «Березке». Она поймала болтающиеся на шее часишки – в запасе оставалось целых пятнадцать минут.

Широко раскинув лапы-корпуса, закаменелый паук гостиницы «Прибалтийская» грелся на залитой солнцем площади. Кафетерий с незаконный стороны встретил прохладной пустотой. Знакомая буфетчица сварила очень крепкий (ароматные, больше Зоя не взяла ничего: через десять минут предстоял ушла на базу. Потом сборы. Дорога. Аэропорт. И аривидерча, сеньоре! Им в Стокгольм, согласно плану ладья. Ей – отгул за минувшее воскресенье. Жизнь прекрасна. Прекрасна и удивительна.

Один (миг прикончив крошечную чашечку, Зоя аккуратно вытерла губы и достала косметичку. Гайд-переводчик обязан находиться на высоте в любую минуту, чего бы так ни стоило – это одно из главных условий службы… Она расщелкнула пудреницу, слабо обмахнула нос и посмотрелась в зеркальце, отметив попутно, что уже второй вклейка протерт до дна, и скоро она останется на нулях.

Зоя усмехнулась, припомнив, (то) есть удачно презентовал ей эту пудреницу прошлой осенью один сеньор изо Барселоны.

Вообще-то подарки сложный вопрос. С одной стороны, все постоянно всё берут, и начальство смотрит сквозь пальцы, хотя знает прекрасно. А с другой… За полтора года, успевшие промелькнуть с тех пор, как преодолев послеуниверситетскую безработицу, Зая пробилась в «Интурист», она никак не могла отделаться от легкого, да неприятного привкуса унижения, точно милостыню всякий раз получала из чужеземных рук. Однако что было делать? Взять ту же косметику: выглядеть надо, а о зарплате в сравнении с коммерческими ценами быть в ударе смешно. И никуда не денешься, возьмешь с радостью и десять раз повторишь «муча грациа». Не более того бы предложили.

Часы отметили конец передышки. Зоя быстро подновила уста и заученно легким шагом устремилась навстречу своим сеньорам.

Шурша свежими пакетами «Березка сувенирс», стая поднялась в ресторан. Убедившись, что никто не заблудился и не потерялся в лифтах, и всё-таки тридцать голов в наличии вокруг стола, накрытого для последнего банкета, Зоха профессионально пожелала приятного аппетита сеньорам, а сама отправилась в бар – пересидеть у стойки, часа) они жуют. Но, как всегда, далеко отойти не успела: надо еще не тронутыми кушаньями поднялась рыжая сеньора и под всеобщие плески произнесла речь об изумительных днях, чудесно проведенных в Ленинграде ис-клю-чи-тель-хотя благодаря обаятельной, привлекательной, и прочая и прочая сеньорите Зое.

После чего поднесла какую-так увесистую книгу и взяла под локоть, деликатно приглашая разделить трапезу.

Зою без- нужно было просить дважды. Привычно изобразив смесь неловкости и благодарности, симпатия проследовала на отведенное ей место. Усаживаясь, мельком оценила подарок. Сие был видовой альбом с желтой канарейкой на обложке.

Канарейка? – всерьез удивилась возлюбленная. - Ах да, они же с Канарских островов! Выходит книжку с того места везли?! Вот чудные, лучше бы здесь в «Березе» что-нибудь купили…

Насыпь вскипел ключом. Мелодичный перестук вилок и ножей, сладкие вздохи откупориваемых бутылок, и красный звон хрусталя обволокли Зою туманом чужого праздника, который вдруг показался своим. Авторитетно орудуя над столом, она нагрузила полную тарелку из разных блюд, жигуль и вазочек, потянулась за «кока-колой» и невольно вздрогнула, увидев своего напротив.

Этого сеньора Зоя сразу выделила из общей массы. Лицо его, младенчески розовое, сияло неплохо промытыми морщинами в обрамлении очень белых волос; дать ему можно было и сороковник лет, и семьдесят. Впрочем, у всех иностранцев, ублажающих себя бассейнами и массажными салонами и лаун-теннисом весь год, возраст неопределим. Сеньор привлек внимание не этим; Зоя отметила его, чуть-только услышав его голос, неприятно царапающий ухо грубоватым акцентом. К тому а он был пронзительно светлоглаз и носил жесткую фамилию Штробке, выделяющуюся с испанского сладкозвучия остальной группы. И еще она замечала, как нередко – избито после выпивки, которая бывала на каждом обеде – он обращается к спутникам рычащим немецким «херр». Видимости), он и был немцем: Канарские острова при Гитлере, кажется, служили военной базой, и вслед за этим все перемешалось.

Пируя с интуристами, что выпадало регулярно, она опять-таки испытывала двоякое переживание. Ведь это был уж и вовсе кусок с барского стола, к которому ее, служанку, припускали с гуманитарного снисхождения. Ей было стыдно, но мама утверждала: раз кормят, стоит есть, тем более что в простой жизни такого и понюхать не удастся, а сии сволочи не обеднеют.

Сволочами мама именовала иностранцев – всех без разбора. Зоша ее прощала; та росла в старые времена и обладала стальными убеждениями за любому поводу. Впрочем, и в себе самой Зоя чувствовала иногда отголоски невнятной боли, которая достается, видимо, в области наследству всем детям фронтовой полосы России, даже рожденным через более чем достаточно лет поле войны. И она не удивлялась, чувствуя, как вздрагивает грудь, облившись генетическим ужасом быстрее, чем поспевает сообразить ум, когда идеже-нибудь на экскурсии или просто в троллейбусе на Невском неожиданно взрывались рукой подать раскаты немецкой речи. Наверное, это было естественным: неизвестно, скольким  поколениям до сей поры предстояло миновать для того, чтобы поблекла и растаяла черная тень блокады, довлеющая по-над каждой ленинградской семьей. Но тем не менее, в отличие от мамы, ей удавалось разнимать работу и память, к интуристам она относилась легко и как-то не без меры серьезно. Они были выходцами из другого мира, и прикладывать к ним мерку собственных понятий казалось ей настолько же неестественным, как, например, обижаться на лошадь или собаку.

И нынче она попыталась просто не замечать этого седого сеньора, который вызывал зложелательство лишь потому, что был немцем. Иностранцы галдели, как и полагается в вторник отъезда, в приподнятом состоянии. Зоя слушала вскользь, уплетая за обе ланиты неземной салат из натуральных крабов.

- Сеньорита Зоя, а почему мы маловыгодный посетили Пушкин? – прокричала через стол сеньора с ниткой жемчуга, трижды обернутой около шеи. – Мне очень хотелось увидеть места, где родился ваш прославленный писатель!

- Он там не родился, а только учился, - улыбнувшись, бессознательно поправила Зоя. – Музей сейчас закрыт на ремонт и реставрацию.

- О да, адски жаль! – неожиданно вступил сеньор, то есть херр Штробке. – Обидно, фигли экскурсия не смогла состояться. Я так мечтал увидеть снова Пушкин!

- Приезжайте годы чрез два, и попадете без проблем.

- Я ведь там бывал, - допив «колу», херр Штробке наполнил сосуд хрустальной водкой. – Сорок восемь лет назад.

Сорок восемь? Она какого (дьявола-то отсчитала срок от нынешнего года. Это было… где-так среди военных лет. Неужели и тогда на экскурсии ездили?!

- Сорок восемь, - повторил Штробке.

Господи, какие экскурсии, возлюбленная что – с ума сошла? Ведь тогда, кажется, в Пушкине…

- В городе Пушкин, - точно бы читая ее мысли,  продолжал иностранец. – Стояла наша часть.

Выступление «Пушкин» он не мог выговорить разом и давил по слогам, аккуратно проваливаясь в снег: «Пю-шкиннь».

- Она называлась очень красиво и романтично. «Голубая соединение»…-

Штробке накладывал на булку красную икру; он говорил добродушно и с толком, и как-то буднично – и от этой будничной неторопливости у Зои вдруг морозище побежал по коже. – Мы стояли в покоях русской императрицы, уже никак не помню, как ее звали…

- В самом дворце?! – восхищенно закатила рамы его соседка. – Там, вероятно, было очень красиво?!

- Фантастически. И, кроме того, опосля имелось большое множество красивых вещей…- он крякнул и с тоскливым вздохом, сиречь-то совершенно по-русски, осушил стакан до дна; потом с хрустом принялся после икру.

Кто-то водил твердым ледяным пальцем по Зоиной спине промеж (себя) лопаток. Или, быть может, она ошиблась и неправильно поняла? Мама с самого начатки предупреждала, что работа в «Интуристе» с ее характером чревата всякими нехорошими ситуациями, которые могут исколоть ей душу. Но ведь испанцы сами боролись против фашистов, пускай бы и стали потом союзниками Германии, и Зоя надеялась, что ей ничего никак не грозит. И теперь, внезапно очутившись лицом к лицу с человеком, который, кажется, оказался ее врагом – поэтому, что когда-то покушался на все, дорогое и близкое ей с детства – возлюбленная растерялась.

Штробке, опьянев, раскраснелся пуще обычного, но он был безграмотный промах, этот старый седой немец: подметив Зоино оцепенение, наступившее залпом после слов о Голубой дивизии, он заговорил с соседкой по-немецки – рычал ей из первых рук в ухо, косясь на Зою. От всей его фигуры текло вследствие стол ощущение почерневшей от давности, но до сих пор жутковатой силы. Веселехонький галдеж отодвинулся за ватную стену; сквозь нее торчал лишь стальной и колючий, как напильник, голос немца. Немецкий считался у Зои второй специальностью бери филфаке, но  учила она его их рук вон плохо, перенеся получи безвинный язык врожденную ненависть к его носителям – и, хотя умела объяснить, ровно пройти до ресторана, разбирать на слух не могла. Штробке говорил стаккато, будто и сам поотвык от родной речи, и короткие фразы его били, словно тупые гвозди. Каждая несла какой-то черный смысл. Зоя улавливала, чувствовала сие по зловещей интонации, но… но ничего, абсолютно ничего не могла ущучить. И вдруг разобрала одно слово, которое знала: «шиссен», то есть брать взаймы. Немец повторил его раз, два, три, потом дернул в воздухе сухим розовым пальцем, добавив – «охапка-пук»!

Сомнений не осталось. Фашист, точно фашист…

Зоя вжалась в стульчик. Пол переворачивался, становился торчком, и она скользила вниз, в глухую снежную т. Ей хотелось исчезнуть, перенестись по воздуху куда-нибудь далеко-очень, - и вдруг всем телом ощутила она чужой тяжелый взгляд. Штробке в собачка смотрел на нее.

- Тогда я не знал России! Я думал, Россия уплетать тайга, - заорал он по-испански, теперь уже специально пользу кого нее. – Где казаки со звездами ездят верхом на медведях! Распевая «Гимн»! Если бы я только знал! Что в России есть девушки! Подобные сеньорите Зойе!.. Фройляйн  Зойя! Я хочу неложно выпить ваше здоровье! За ваше молодую прелесть! И ваше женское перспектива! Прозит! – и, не удержавшись, рявкнул по-немецки: - Хох-х-хх !

Зоя выдавила мертвую улыбку. Некто расплылся до ушей и, потянувшись за водкой, смахнул вазочку с икрой. Безотрадно треснул фарфор, сеньора с жемчугами, нагнулась под стол за осколками.

Тетя места дышали Пушкиным… Потому что он был везде. Бродил после аллеям парка. Сидел на решетчатой скамье около бронзовой девы, мечтал о будущей жизни и судьбе. Непрекословно глядел на розовую от заката воду, склонив курчавую голову у пруда. Его хиханьки да хаханьки веселым зайчиком прыгал по лицейским коридорам; кружевные паркеты хранили точка его легкой ноги. Пушкин жил там еще сорок восемь парение назад: дух его, растворенный во времени, витал над Царским селом. Тем не менее там все оставалось подлинным – Пушкинским.

Оставалось. Пока не пришли сии – и в белом зале дворца, где звенела белая арфа, устроили гараж в целях мотоциклов. И Штробке был одним из них, он тоже затаптывал планка и плевал в узорчатые стены!

Ей вдруг вспомнилось, как давным-давно, парение двадцать назад, она безутешно проплакала целую ночь, услышав впервые с мамы, что Пушкина убили на дуэли. Ей было так очень и тяжко, будто поэт погиб не сто с лишним лет назад, а в какой-нибудь месяц что. Она не спала; она бредила и видела в бреду, как живьем, умиравшего Пушкина. Она сама была им, теряла по капле последнюю происхождение. Потом ей долго и мучительно хотелось поправить историю, вернуть назад сезон, удержать, заслонить, хотя бы отомстить… Но она знала, что хана пустое, ничего нельзя поделать. Пушкина убили, и он навсегда останется убитым, а без- умершим. И рана эта, детская, зарубцевавшись и вроде бы сгладившись, все-таки без- прошла.

Пушкин и блокада – эти два не имеющие взаимосвязи слова объединились в ее сознании, став символом боли, оставшейся в жизни насовсем…

…Кругом загремели стулья. Зоя очнулась, поспешно натянула улыбку.

- Се…- симпатия кашлянула, силясь придать голосу игривую беззаботность. – Сеньоры! Через час я жду вам внизу!

Сытые сеньоры медленно побрели по номерам. Штробке ступал мало-: неграмотный вполне твердо. Выбираясь из-за стола, он угодил в икру, краснеющую сверху ковре. Несколько икринок беззвучно лопнули под его каблуком.

Пушкин всю житье-бытье не имел достатка, копеечное яблоко записывал в расходную тетрадь,  - подумала Зоюша. – А этот фашистский недобиток икру ногами топчет!

Че-рез-час-че-рез-время-че-рез-час…- твердила она, выбегая из гостиницы; внезапная решимость горячими шариками стучалась в вискарь.

Выудив из сумки портмоне, она пересчитала деньги. Кажется, их необходимо было хватить. Никогда не имея в распоряжении лишних средств, она приставки не- имела привычки разъезжать по-барски. Но сегодня она рисковала далеко не успеть…

- Э-э-эй!!!- закричала она таксисту, который высадил у гостиницы двух проституток и намеревался лишаться разума. – Подождите!

Споткнувшись и едва не обломив каблук, Зоя слетела вниз.

- Камо едем? – спросил хмурый шофер, не спеша выруливая на дорогу в ряду красно-белых «Икарусов».

- На Иса…акиевскую площадь, - выдохнула возлюбленная. – Где бюро «Интуриста», знаете? И побыстрее, пожалуйста! За час надо поворотиться.

---

- Ну и что? – без эмоций подытожил начальник отдела, приглаживая неровно седеющие кудряшки. – Что вы теперь хотите?

- Что… - Зоя перевела дух после длинной речи. – Начинай, надо, наверное, заявить куда следует. Чтоб этого Штробке задержали. Арестовали. И судили… в качестве кого военного преступника, - твердо добавила она.

- Как военного преступника? – владыка сухо улыбнулся. – Да бог с вами. Это серьезное обвинение, оно  требует веских доказательств. А их перевелся. Вы же, в сущности, ничего не поняли из его слов. У вам одни домыслы. Ведь так?

- Но он же…

- Бросьте. «Пук-бунт» не может служить доказательством. Может, он про охоту на зайцев рассказывал.

- Только нет же, нет! – запальчиво возразила она. – Я же чувствую! Фашист возлюбленный, настоящий фашист! И если его на суде к стенке прижать – все расскажет!

- Бери суде? На каком суде?! Не говорите вздора – вы что, прежде сих пор эту публику не раскусили? Он притащит адвоката, тот или другой обвинит вас в инсинуации. Так закрутит – вы же сами в обвиняемую превратитесь, вас доказывать придется, что вы не верблюд, прошу прощения.

Зоя молчала.

- По собственному почину я вам верю. Но этого мало. Поверьте, я на своем веку малограмотный одного такого Штробке встречал. Но что с ним можно сделать? Ровным в количестве ничего. Так что выбросите-ка все это из головы, мои вам совет.

Начальник махнул рукой и склонился к бумагам, дав понять, как ему некогда.

Зоя физически чувствовала, как жесткие доводы рассыпали в пыль всю ее стройную конструкцию, оформившуюся по пути сюда. Ей получается тоскливо; захотелось заплакать, нагрубить, сделать что-нибудь еще…

- Смуглый юноша бродил по аллеям, - тихо проговорила она, сама не зная, что за охота. – У озерных глухих берегов. И столетия мы лелеем еде слышный шелест шагов

А? – вскинулся начальник. – Не понял.

- Ничего. Просто стихи. О Пушкине.

- Аа… Цветаева, почему ли?

- Ахматова.

- Но при чем тут Пушкин?

- Он же с те стоял! В Пу-шки-не! – Зоя прижала ладони к груди, готовая предпринять все сначала. – А вдруг… Вдруг он Янтарную комнату украл? Ее вдоль всей Европе ищут, а она на Канарских островах?

- Янтарную комнату? Ваша милость что – серьезно? – начальник усмехнулся. – Да если бы он ее украл, так был бы сейчас миллионером. Председателем какого-нибудь международного благотворительного фонда и личным другом нашего президента. Прибывал бы в Россию получи и распишись собственном «Боинге». Был бы всеблаг, как господь. Выступал бы ровно по телевизору, гладил бы по головкам сирот в детских домах, слезу бы пускал нате площади Победы… Масштабные люди всегда живут масштабно. А этот… Это был просто-напросто мелкий пачкун, ефрейторишка в заплатанных штанах. Блудил, лакал свой шнапс, ради курами гонялся, сало жрал и поносом маялся, резался в карты с такими а, как он, недо… - он проглотил конец слова. – Тащил все, подобно как плохо лежит. Или стоит, или висит. Зубы золотые у покойников выламывал, вслед портки держась, потому что мертвых боялся и о боге не забывал. Кажинный вечер молился, разглядывая карточку своей муттер и так далее… Теперь чисто наскреб капитал, превратился из Гансишки в господина Штробке. Рискнул даже Россию обежать – тянет пса к своей… - он опять не договорил. – Пьяный, наверное, был – приближенно?

- Пьяный. Водку стаканами хлестал.

- Ну, так вот, - он с удовольствием кивнул. – Все они одним миром мазаны. Спроси  трезвого – возьми на выбор (любое) скажет, что санитаром служил. А чуть язык отмяк – и пошел подвиги выводить. Совесть, что ли, проросла и выговориться тянет?

- Но это же исключительно! Он крал и гадил, насиловал и убивал. Ладно, судить нельзя по нашим дурацким законам – только хоть не пускать сюда можно? Зачем ему визу дают? Охота вам опять по нашей земле позволяют хозяином ходить? Это же оскорбление!

Не глядя на нее, начальник принялся наводить порядок на своем громадном столе. Переложил с края возьми край бумаги, сдул несуществующую пыль с телефонов, выровнял справочники, сдвинул хрустальную вазу с карандашами и ручками.

  - За примером далеко ходить не нужно бы такую, да Штробке по черепу! – Зоя сладко поежилась. – Чтоб осколки брызнули!

Руководител не ответил.

- Зачем только его пустили! – упрямо продолжала она.

- Стране нужна зеленка, - с жесткой расстановкой отчеканил начальник. - Так надо. Все нам – и вас в том числе! – будет лучше, если государство станет богаче.

Опять отведя тел, он полез в стол. Склоненная голова блеснула намечающейся лысиной.

- И этого бы как и… по черепу, - вдруг подумалось ей. – Иным не прошибешь – окопался в теплом кабинете!

- Бесцельно надо, - повторил начальник, разогнувшись. – Валюта есть жизненная сила государства.

- И аюшки? – память свою тоже на доллары разменять? – тихо проговорила Зоя. – И яйца?

- Совесть?! – неожиданно взорвался он. – А когда подачки от всяких синьоров-помидоров принимаете – молчит ваша стыд так? З-знаю я вас, пташек небесных!

При упоминании о пташках Зое почудилось, как будто альбом с канарейкой сейчас впорхнет из сумки, и она вспыхнула – всей кожей, по всем статьям лицом, всем телом от ушей до самых пяток. Начальник пытливо молчал. Закусив губу, она изучала потертые носы своих босоножек.

- Хуйня наша такая, - примирительно вздохнул он. – Вы, наверное, недавно тогда? Ничего, заматереете. Все мы люди, но на службе эмоции пошел прочь отсюда. Они ваши гости, и вы обязаны проявить радушие. Остальное за скобками.

- А я следом службы! – с неожиданным для себя вызовом огрызнулась Зоя. - После. Ребят позову. Бандитов. Своего одноклассника.

- Аюшки?-о?! – непонимающе уставился начальник.

- Ниче-го! Вон! Там! На площади! У первый встречный гостиницы каждый вечер парни стоят, будто не знаете. Шепну пару слов, и лишенный чего всякого суда этого Штробке так начистят – родная фрау не признает!

- Аа-начинай-ка-без-фо-ку-сов !!!- рявкнул начальник так, чисто она отпрянула. - В детсад явились? Вам что – «Интурист» надоел? Далеко не знаете, сколько полиглотов с университетскими дипломами без работы мается?

- Знаю, - выдавила Зойка, чувствуя, как быстро выгорает весь ее запал.

- В домохозяйки собрались? Сожитель бизнесмен?

- Я не замужем еще, - зачем-то прошептала она. - Наша сестра с мамой… вдвоем.

- Ну, так вот. Вас что – в жизни горя бедно, что взялись еще и в грехах этого недобитого Шрёпке разбираться?

- У меня бабушку подина Лугой убили, - еле слышно ответила Зоя, давя подступающий к горлу комок. – То есть на окопах без вести пропала. Прабабушка в первую зиму умерла. Маму подобрали и вывезли в области Дороге жизни. Дедушка, когда с фронта вернулся, два года ее объединение детским домам искал. И я… Если бы только могла – всех бы их, всех перед корень…

Она осеклась, поняв, что срывается голос.

- Ну, нельзя но так. Если все время только о том и думать…- лицо начальника дернулось, получай миг приняв страдальческое выражение, и Зоя впервые подумала, что он, видимое дело, тоже человек. -  Думаете, одна вы такая?..

Он вышел изо-за стола..

- Вы вот что… Если невмоготу, ступайте и проплачьтесь делать за скольких следует. Легче будет. В самом деле.

Зоя слабо улыбнулась, поверив, по какой причине начальник в самом деле согласен с нею, но ничем не может помочь.

- Проревитесь ото души. А служба – это служба,– приобняв, он подтолкнул ее к двери. – И кроме фокусов – никаких мордобитиев, ясно? Тоже мне… Ульяна Громова!

---

- Сеньоры, безлюдный (=малолюдный) забудьте приложить к вашим таможенным декларациям чеки из магазинов!

Обестолковевшие в отъездной суете испанцы печально шелестели бумагами у конторок. За никелированным парапетом деловито шуровали таможенники. А у второго ряда выгородок, идеже для интуристов уже кончалась российская территория, маячила зеленая фуражка пограничника и чернело жерло автомата.

Кто-то тронул Зоину руку. Обернувшись, она едва мало-: неграмотный вскрикнула: рядом стоял Штробке, держа за угол листок декларации.

- Почему случилось? – через силу храня улыбку, спросила Зоя. - Что-нибудь неразборчиво?

- Найн… Все ясно. Просто я оставил в запасе немного минут. Имеется ли в этом месте магазин?

- Да, - облегченно ответила она, счастливая от того, чего не придется лишнюю секунду общаться с немцем накоротке. – Есть, по лестнице начинай подъем…

Штробке был совсем не таким, как два часа назад в ресторане; спирт казался даже смущенным. Судя по всему, он хотел ей что-что-то сказать, но не мог решиться и тянул время. Зоя хамски повернулась и отошла в другой угол, словно была погружена в заботы. Впрочем, забот у нее в самом деле хватало.

Получи и распишись табло вспыхнул номер Стокгольмского рейса. Испанцы потянулись на досмотр. Галерея у парапета, Зоя одаривала каждого последней улыбкой, а сама загибала пальцы, чтоб который-нибудь не потерялся перед самым отлетом.

- Фр-ройляйн Зойя!

Возлюбленная вздрогнула. Штробке словно бы никуда и не уходил – опять топтался рядышком нее, прижав к животу пакет с квадратными бутылками виски.

- Фройляйн Зойя, сие вам! – осклабившись, он достал из-за спины нечто и протянул ей.

- Безвыгодный… на…- выдавила она, отводя его руку.

- Это вам на видеопамять! – изловчившись, он пихнул ей прямо в сумку маленький сверток. – Я всегда буду вострить лыжи о том, какие прелестные девушки произрастают в России! А вы… вы…- он замялся, покраснел ещё раз пуще, словно вдруг забыв все нужные испанские слова. – Вы безграмотный обижайтесь на глупого Штробке за стариковскую болтовню. Как говорят в России – малограмотный вспоминайте слишком?

- Вилькоммен, - ни к селу ни к городу пробормотала Зоя, фарфорово улыбаясь.

А все же он маму мою мог запросто убить, - подумалось ей. – Непринужденно так, от скуки.

Штробке шатнулся к ней, обдав смешанным запахом водки и дезодоранта, приблизил свою расплывшуюся багровую рожу со странными глазами, в которых в один голос с обычной цепкой злостью дрожало и еще что-то иное, совершенно  неожиданное, же не понятое ею, - и прежде, чем Зоя успела отпрянуть, сторожко чмокнул ее щеку.

Господи, ну сделай же с ним хоть что-нибудь-нибудь! – она исступленно стиснула кулачки, с мольбой глядя в удаляющуюся спину. - Неужели, хоть бы контрабанду у него нашли, что ли…

С нарастающей тоской смотрела симпатия, как Штробке невозмутимо взвалил чемодан на длинный стол и даже посмеивался, пытаясь выкидывать (отпускать) штуки с потрошившими его таможенниками; как спокойно затянул он ремни и спихнул поклажу бери багажную тележку; как без проблем миновал магнитные ворота и направился с течением времени. Остановившись перед пограничником, обернулся, помахал ей. И наконец, скрылся из зенки в подземном переходе.

Ничего не случилось и не собиралось случаться. Самолет оторвется ото земли и возьмет курс на Стокгольм. Штробке развалится в кресле, и услужливая бортпроводница протянет ему виски на подносе. Он ущипнет ее за ягодицу и попросит всё ещё стаканчик, и будет хохотать, довольный собой. Весело прокатит по Европе, далее вернется на остров Тенерифе и будет жить на своей вилле промеж бананов, ананасов и кокосов, среди барахла, награбленного в Екатерининском дворце. И никто отнюдь не плюнет ему в глаза, не назовет фашистом, не притянет к суду вслед все, чему не может быть срока давности…

И нет справедливости получи свете.

Пушкина иностранец убил, - ни с того, ни с сего вспомнила Зойка. - Его даже не судили. Но хоть из России выслали. Штробке равным образом убийца. Он повторно убил Пушкина, опоганив обитель его духа. Только его не вышлют. Напротив, все гнут перед ним спину: как бы то ни было у него валюта!

И никто никогда не ответит ни за что. Ни ради убитого Пушкина, ни за исковерканное мамино детство. И даже за неизменный позор, который приходится принимать ради зеленых бумажек…

Уходить надо с этой работы, - неутешительно подумала она, глядя на иностранцев. Лучше кем угодно, хоть нянькой в детсаду, нежели этих гадов ублажать, улыбаться и делать вид, что ничего не помнишь и далеко не понимаешь.

Она спустилась в подземелье туалета, отвернула горячую воду и принялась тереть щеку, смывая проклятущий поцелуй.

Дверь распахнулась, впуская трех скандинавок с соломенными волосами. Ощутив желательность быть одной, Зоя прошмыгнула в кабину.

Скандинавки о чем-то лопотали, конструктивно и оживленно.

Тоже покупки обсуждают, - с незнакомой прежде, выворачивающей душу злобой решила симпатия. – Скоро всех нас за гроши скупят.

Она вздрогнула, вспомнив о свертке, тот или другой всучил ей Штробке. Торопливо вытряхнула из сумки пакетик, разодрала хрустящую фирменную бумагу – и по необходимости затаила дыхание, мигом забыв обо всем.

Чудесный, неземной лифчик сиял нежным натуральным тоном, был невесом в руках и во что бы то ни стало неощутим на теле.  О таком она могла только мечтать: дьявол стоил треть ее зарплаты.

Зоя сладко вздохнула; у нее закружилась болезнь и счастливо задрожали руки; в конце концов, немцу можно простить излияния – все ж таки он покаялся, хотел загладить все сказанное, даже подарок толковый сообразил справить… Правда наверняка подгонять придется, ушивать где-нибудь, но ведь старался единица, в конце концов.

Она отыскала бирку, нахмурилась и охнула: это был ее размер. Семьдесят плохо «А», абсолютно точно по обоим обхватам. Она принялась расстегивать кофточку, затем) чтоб(ы) скорее примерить обновку.

И вдруг остановилась, чувствуя, как ее обволакивает злобная тошнота. Ее размер, как по сантиметру?! Значит, этот гад фашистский в мыслях ее раздевал, оценивал ее грудь, которой не видел еще ни Вотан мужчина?!

Да пошел он к черту! Да будь он проклят! Истинно лучше голой ходить, чем…

Зажмурившись, чтоб отсечь сожаление, Зоя попыталась разодрать сувенир надвое. Эластичная резина вытянулась, отказываясь рваться. Она скрутила его жгутом – ниточки даже не затрещали. Намотав на кулак, она рванула конец и вскрикнула ото боли, пронзившей палей.

Отшвырнув неподдающуюся заграничную тряпку, Зоя сунула в ворота ноготь, сломанный крючком застежки.

И ощутив страшную тоску от невозможности переправить хоть что-нибудь в этом лживом мире, она ткнулась лбом в блеклые цветочки кафеля и перед разлукой, разревелась – навзрыд, по-девчоночьи горько и отчаянно.

Переселение душ

  • 21.09.2018 21:16

dusha

Во вкусе утешительны мифы, и как хочется в них верить. Не могу же я истощиться совсем. Есть ведь душа. Есть всякие теории волновые, квантовые. Апейрон подвержена тлену, а энергия наша, а токи мозга, а душа, они ведь неважный (=маловажный) исчезают… Все без исключения религии обещают загробную жизнь. Есть а ещё теории о переселении душ. Они рисуют ещё  более прельстительные фигура нашей вечной жизни.

Мы ведь согласно этим теориям существовали и допрежь того. Кем же мы были? Как восстановить память о прошлой жизни, доколе  ещё не открыли учёные мужи. Но уже близки к разгадке, все ж таки в генах наших заключены все этапы и прошлой и будущей жизни. Хочется в сие верить. Но никто ещё не подтвердил все эти гипотезы, пустое место не возвратился к нам из других времен, никто не вспомнил себя в прошлом.  И нужно ли ворошить это прошлое? Мало ли кем ты был и кому принадлежала твоя характер? А вдруг её осквернили вселением в палача, в какого-нибудь инквизитора, или в недалёком прошлом была возлюбленная в пособнике кровавого горца. Вот и хорошо, что мы пребываем в неведении. И в жизнь не о приключениях своей души не узнаем.  Никогда!   В этом я был даю голову на отрез до одного определенного дня, вернее ночи.

Во сне увидел я себя прекрасным юным созданием. Я был девочкой с золотистыми локонами, большими черными глазами, сверху мне было белое все в блёстках платье и белые гольфики с бантом. Окрест в доме была незнакомая мне обстановка – старинные плюшевые портьеры, глубокие бархатные кресла, высокие фигурные подсвечники. Была невероятная спешка. Меня снаряжали в школу. Впервинку я должна была пойти туда. Я никак не могла собраться, все искали мои учебники, тетради. Я была уверена, зачем все ошиблись и что сегодня не первое сентября, но никак неважный (=маловажный) могла найти календаря, чтобы подтвердить свои догадки. В доме было подробно незнакомых людей, мама в длинном платье с кринолинами покрикивала на них. Ко ми все обращались с почтением, мама говорила: моя княгинюшка. И вот дверь распахнулась, в проеме  стоял выше- отец, облаченный в мундир с орденами, и все сразу стихли, и он  закричал нате меня: ты опаздываешь! Я стала объяснять ему, что все ошибаются и пока что не первое сентября. Календарь, покажи календарь, потребовал он.

И тут я проснулся, же не понял, что проснулся, я всё ещё ощущал себя маленькой девочкой, опаздывающей в школу.  Отнюдь не включая света, я прошел в свой кабинет и стал искать календарь. Я быстро сделал его, поднес к окну и в свете уличных фонарей отчетливо увидел, что календарик развернут вовсе не на сентябре, что сейчас ещё август. Мамонька, закричал я, смотри ведь сегодня не нужно идти в школу!

- Что твоя милость там кричишь? – спросила разбуженная криком жена.

Я включил свет и возвратился в своеобычный мир. И следа здесь не было от барской обстановки. Не было высоких потолков, тяжелых портьер, старинных кресел. И я стоял посредине маленькой комнаты невыгодный в белом праздничном платье, а в майке с эмблемой Спартака. И конечно, я понял, что видел кошмар, но ничего не стал объяснять жене. А сон этот пришлось спустя время не раз вспомнить.

У меня есть товарищ Адик Полянский, Когда-так мы были просто неразлучны. Считали друг друга гениями, были у нас общие увлечения, Исключая одного. Он давно уже интересовался загробной жизнью. Я не относился к этому его увлечению ответственно. Теперь он филолог и краевед. Когда-то мы вместе учились в техническом институте, зараньше понимая, что никакие инженеры из нас не получатся. Он со дня на день просиживал в архивах, я сочинял для газет литературные обзоры. После пяти парение работы на заводе мы почти одновременно покинули его цеха. Дьявол возглавил после перестройки дворянское общество любителей словесности. Отпустил себе бакенбарды, пора носил не  на руке, а в брючном кармашке. Отыскал в архивах, ровно происходит из княжеского рода. У меня таких предков не было, ещё бы и не очень меня занимало прошлое моего рода. С литературы я перешел получи театр, стал театральным критиком. Адик театр презирал, говорил, что сие умирающее искусство, я посмеивался над его дворянским происхождением. Вскоре после увиденного сна я случаем столкнулся с Адиком в универсаме. Мы поднялись на третий этаж, где было уютное ресторан, выпили по сто грамм коньяка и предались студенческим воспоминаньям. Он, в самую пору, не только прошлым интересовался, знал он о судьбах всех наших выпускников. У него был сольник, где каждому из наших однокашников посвящалась своя страница, и фотографии тех, который покинул этот мир, обводились траурной рамкой. Таких фотографий становилось трендец больше. Мы помянули ушедших  ещё одной рюмкой коньяка, и Адик стал надежно доказывать, что не надо печалиться об их уходе, потому чисто они сейчас обретают иную неведомую нам жизнь, что души бессмертны и сие уже доказано наукой.  И уже есть свидетельства провидцев, которым посчастливилось постичь на собственном опыте переселения душ. Чтобы поддержать разговор, я рассказал ему о своем сне, дьявол оживился, несколько раз переспрашивал об обстановке в барском доме, о том невыгодный заметил ли я вензель на шторах, не увидел ли фамильного герба получи мебели. Узнав, что ничего такого не помню, он посетовал в то, что я совсем невнимателен и что если бы он увидел экой сон, то всё бы запомнил до мелочей.

Как бы я хотел усмотреть такое же! – воскликнул Адик. – Это же такое счастье заглянуть в свое пережитое! Доживем ли мы до тех лет, когда можно будет поднять время своего существования в целой цепочке своих перевоплощений. Представляешь, ты был в силах бы избрать барский княжеский дом.

- И стать женщиной? – перебил я его.

-А нежели плохо, - сказал Адик, - быть женщиной значит иметь эвенту родить, воспитывать своё дитя. Быть любимой, и не думать о заработке, отнюдь не торчать в дымных заводских цехах, не писать какие-то дурацкие статьи, а наслаждаться все земные радости жизни, которых мы лишены. Ты счастливчик – у тебя был эдакий вариант жизни. Чтобы выбрать свое время надо все точно сообразить, вот я сейчас открыл, что в моем роду были не только высокопоставленные вельможи, а был ажно один знаменитый поэт, конечно, дворянин, владелец имений в Тульской губернии, какой-либо при жизни вкусил предостаточно славы. Я сейчас изучаю его жизнь, лучше свою, ведь именно моя душа была у этого поэта. Представляешь, его, ровно и меня, буквально преследовали квасные патриоты. Этот Шишков и вся его (теплая. Боролись с иностранными словами, предлагали меню заменить разблюдовкой, а официантку называть блюдоноша. Опасались, что-что русский язык гибнет.  Вот и я сейчас говорю этому их последователю, не в пример денемся от английского, в интернете без него пропадёшь, а он, этот бездарный мастак одно твердит, что я немцам продался. Немцы то причем, спросил, я. (на)столь(ко) у него мания такая – везде видит онемечивание. Не исключено, что в него вселилась сердцевина какого-нибудь прохвоста! Вот такие квасные патриоты и погубили моего поэта.

Моего поэт запил горькую, - грустно продолжал Адик,- допился до белой горячки, его с трудом спасли. И отчего его спасло – любовь к юной княгине. И она его полюбила страстно, далеко не отходила от постели, выходила. Это он мне сам позапрошлой под покровом ночи рассказал, и я во сне почувствовал, что я это уже не я, там, идеже сидел, пустота, пустое кресло. А я – вот этот поэт, и я жду, вот-во придет моя любовь – эта юная княгиня, и вдруг падает со стола графин, разбивается, и я просыпаюсь. И вижу,  держи полу графин валяется, но не разбитый.  И вспоминаю, что собирался его для кухню отнести, и вроде бы отнес, и надо же он здесь – бери полу.        

По прошествии этой встречи мы долго не виделись. Я уезжал в Швецию, на аффектированный фестиваль, потом жена затащила меня  в санаторий, где я чуть через  тоски не задохнулся, а потом навалилась работа, надо было далеко не упустить заработок, потребовались статьи о шведском фестивале. И узнал я, что мой побратим нигде не появлялся. А один наш общий знакомый  писатель, Шмуляков, благовременно, мой земляк, сочинитель исторических романов, сказал мне, что друг мои в глубокой депрессии, никого не хочет видеть, лежит на диване, отвернувшись к стене, и в чем дело? его даже хотели свезти в психушку, но он не дался, говорил с врачами кардинально разумно и его оставили в покое. А то ведь некоторые настаивали, признать сумасшедшим чудо) как хотелось, расправиться как с Чаадаевым. Это его наши друзья-патриоты довели, наверное, слышал, как накинулись на него по телевизору.

Сказал ему, будто телевизор давно уж не смотрю. Он согласился. Да, только лишняя расход времени. Похмыкал, ущипнул себя за ус и добавил: знать-то необходимо все проделки мракобесов, вот и приходится в ящик заглядывать.

После этого разговора я одновременно же поехал к Адику, накупил винограда, сока гранатового, выпивки брать безлюдный (=малолюдный) стал, надо было  с ним на трезвую голову разобраться.    

Неделями  и безрезультатно жал я на кнопку звонка у его двери, потом решился, толкнул посильней, дверца отворилась. Квартира его была в полном запустении. Адик и раньше не беспредельно любил порядок, пока жил со своей Катюшей, она за ним следила, а в этом году, наравне назло уехала она в свою Тверь за больной мамашей ухаживать. Пораскрывал я окна. Растолкал Адика. Точь в точь силой поднял с дивана, заставил умыться. Даже накричал на него. Симпатия не обиделся. Сказал только, мол, ты как моя Катюша, с первог и на крик. Пойми меня, мне так тошно, я жить не хочу. Неужли ты наветов квасных патриотов испугался?  Он даже ахнул: неужели за кого меня принимаешь, чихать я хотел на их бредни. Чаадаева им с меня не сделать. У меня тоска не из-за таких мелочей.

Пожалел я, что же коньяка с собой не прихватил. Но у него нашлась выпивка. Целый кортеж непочатых бутылок стоял в буфете. Это меня обрадовало, значит, не излечивает дьявол свою тоску с помощью выпивки, значит,  он не пропащий из (людей. И всё- таки выпить я с ним согласился. Пусть раскуется человек, пусть потеплеет в душе у него.  И в(за)правду, раскрылся он передо мной и причину депрессии выложил. Я не сразу понял его, реальность путалась у него со снами. Рассказал, что наконец-то в прошлом месяце увидел свою спасительницу. Сие была совсем юная княжна, и она всё о нем знала. Оказывается, они были знакомы вторично в детстве. И он нянчил её и учил играть в шахматы. Сказал: она, (то) есть и ты, всегда путала длинную рокировку с короткой. Жила, как и ты возьми Посковщине.

Во сне он нежно обнял ее, потом сжал забористей в объятиях. Отчетливо понимал, что жить без неё не сможет. Некто сделал предложение. Она отказала. Он упал перед ней на колени. Вышел, никогда и ни за что, закричала она. И стала упрекать его в распутстве. Возлюбленная знала всё – даже то, что знали только мы двое…

Спирт приостановил свою речь. Потом посмотрел пристально на меня. В его взгляде были и сожаление, и глубокая обида.  И он добавил главное, что его мучило. Возлюбленный сказал: в момент гнева она стала удивительно похожа на тебя. Вдобавок поджала нижнюю губу, также взмахнула головой и сжала пальцы в кулак. Я попытался расчухать, к чему он клонит.

- Как ты мог! – неожиданно после долгого молчания воскликнул возлюбленный. - Как ты мог отказать мне? Ведь мы были друзьями с малых планирование, мы не могли жить друг без друга!

- Я тебя не пойму, очнись, о нежели ты говоришь, княгиня и я – какое я имею отношение к твоей  княгине.

-  Твоя милость ещё не понял? – спросил он. – А твой сон! И такое сходство. Такие а припухлые губы. И такие же большие глаза. Все говорили, что у тебя девичьи фары, тебя даже дразнили, потом подозревали, что мы геи. Но так, что придавало тебе девичий вид и не шло тебе, у неё играло новыми красками! Я в долгу жить только с ней, мне нужно увидеть её. Дай согласие. Приди в мои сон!

- Ты смеёшься, сказал я, как я могу придти в твой сон?  Выбрось до настоящего времени это из головы.

Он нагнулся, глаза его покраснели, он стал похож в израненного тореадором быка. И замычал, словно бык. Потом швырнул рюмку получай пол.

- Уходи! – закричал он. – Видеть тебя не хочу! Ты ми больше не друг.

Я, конечно, был  давно и сильно привязан к Адику, непреложно, в студенческие годы мы почти не разлучались, дружба подростков - она все-таки иногда крепче любви. Но  терпеть оскорбления я был не намерен. Шагу мои больше не будет в его доме, решил я.

Я  догадался, что  предрасположенность ко мне он перенес на увиденную во сне княгиню, отнюдь не исключено, что эта княжна был мой вариант в прошедшем времени. Да почему я должен отвечать за ее решения. Я бы лично на ее месте в свою очередь не дал бы согласия Адику.  Слишком много я о нем знал, и о его потребительском отношении к женщинам. Знал я и (как) будто Катюша от него настрадалась.

Пусть чудит, но без меня. Отлично и не до Адика мне тогда было. Как раз в это минута в Москве развернулась компания нападок на театральные постановки, выбивающиеся из общего ряда. Придумывались ложные процессы, натравливались нате театры церковники и монархисты.  Требовали возвращения цензуры. Те же сценаристы и критики, которые в советское досуг монархов готовы были в грязь втоптать, теперь стали их ярыми защитниками.

Вызвал меня отечественный главный работодатель, редактор и совладелец газет и телевизионных программ некто Дятлов и дай обрабатывать. Позарез нужна моя статья, разоблачающая происки демократов в нашем театре. Выплата по самой высшей категории. Я отнекивался, сначала вежливо, потом перешли автор на высокие тона. Дятлова я знал давно, служил он вашим и нашим, постоянно против ветра не дул, нюх у него был на всё. Безмерно хотелось ему столичные скандалы здесь в провинции поддержать, найти на месте врагов нравственности. Я ультимативно отказался. Он не выдержал, вскочил из-за стола и закричал:

- Что песку в море выдрючиваться, боитесь замараться! Вы еще пожалеете, пойдете по пути вашего закадычного шафер - и он назвал фамилию Адика – скоро мы его отправим в психушку, дабы своими литературными опусами народ не смущал!

Расстались мы чуть ли безвыгодный врагами. Понимал, что после этого разговора путь мне ко многим изданиям перекроют. Только меня это сейчас меньше всего волновало. Я ругал себя за в таком случае, что из-за минутной вспышки в разговоре бросил давнего друга. Недурно было пересилить себя и найти пути не только к примирению, но и к возвращению его к нормальной жизни, а ведь ведь такие как Дятлов от намеченной жертвы не отступят. Разгадка моё ускорила Катюша, случайно ли мы с ней встретились или злостно. Ant. случайно она меня ожидала возле редакции журнала, не знаю. Но нахраписто пошел сильный дождь, и мы вместе  укрылись под козырьком  парадного подъезда. Перлы дождя стекали по её лицу и смешивались со слезами.

- Он полностью переменился, - рассказала она. - Мы уже давно  без- живем как муж и жена. Вмешалась в нашу жизнь придуманная княгиня! Помнишь, у него был иностранный пистолет, никогда из него не стреляли, но на всякий шанс я спрятала его подальше.

Катюша, всхлипывая, умоляла меня спасти Адика, симпатия была уверена, что только я могу это сделать. Говорила, что возлюбленная уже устала и нервы у неё на пределе. Она сжимала мою руку, всхлипывала. Уверяла, тебя симпатия послушает, он вообще тебя любит больше, чем меня. Я даже до тех пор ревновала его за это. Молодая была, глупая… Спаси его, токмо на тебя вся надежда…

Я дал слово, что буквально завтра я приду к ним.

Я опасался, что такое? Адик не захочет со мной разговаривать, но напротив, он обрадовался моему приходу. У меня появилась  Надежа на то, что он вернется к обычной жизни. Я сказал ему о нападках  возьми наш театр, о  том, что меня  не будут выпускать и что только он способен заступиться за пьесу. Он пропустил мои просьбы мимо ушей. Симпатия умолял меня о прежнем, он хотел добиться взаимности от княгини, во вкусе и раньше, уверенный, что она и я в прошлом это одно лицо. Меня снег на озарило: о чём ты просишь, воскликнул я. Всё давно свершилось, ты можешь не спокойно и ждать переселения свой души. И я впервые пошел на обман своего друга, с которым я ещё в детстве поклялись говорить друг другу только правду. И вот я нафантазировал,  который - точно не помню, но рассказывал так убедительно, словно всё сие и вправду произошло. Что ж сон есть сон, кто проверит. В этом сне, говорил ему, я увидел княгиню, ее обряжали двум девицы, необычайно воздушная фата скрывала ее лицо, но мне и смотреть это лицо не нужно было, я чувствовал, что это я, я волновался, так сказать, волновалась, ведь впереди был не только обряд венчания, передо мной открывалась новая масленица, я спасала возлюбленного, я повторяла его стихи, его признания в стихах.  Тама были такие строчки: сольются в унисон слова и смолкнут ради поцелуя. Сие были строчки из раннего стиха Адика. Он узнал свои стихотворение, встрепенулся, привстал с дивана. Ты увидел меня? – спросил.

На мгновение, ответил я, менестрель заглянул в дверь, на него зашикали. Но я успел разглядеть его – сие был копия ты, только лицо было с курчавыми большими бакенбардами.

- Ровно дальше? Говори! – воскликнул он.

Мы поцеловались. Тут мне так стянули бандаж, что я стал  задыхаться. Воды, воды, закричали вокруг. Я очнулся и увидел подобно как я вновь у себя в квартире. И жена принесла мне стакан воды, и сказала: твоя милость ведь так настойчиво просил пить…

Как говорится, простительна ложь, в случае если она идет во спасение человека. Уже на следующий день Адик ожил,  автор этих строк вместе быстро сочинили статью в защиту нашего театра. Жизнь вкручивала нас в борьбу, в которой маловыгодный было места снам. Мы даже однажды посмеялись над нашими будущими явлениями.

Годится. Ant. нельзя было забыть этот период нашей жизни, и эти выдуманные сны, разве бы не случайная встреча с писателем Шмуляковым. Он увидел меня в сквере, опосля, за готическим собором, в тени лип, я любил иногда посидеть в одиночестве. Возлюбленный нарушил мое одиночество, как всегда шумный, захлебывающийся словами. За пятеро минут я узнал и содержание его нового романа, и изменения в его жизни, спирт покинул наш западный край и окончательно поселился на Псковщине. Как объяснил, ближе к корням, к местам, идеже в старину жили его герои. И для тебя есть интересная новость, воскликнул симпатия, закончив повествование о своей жизни. Представляешь, сказал он, я случайно наткнулся в псковском архиве для дневники княгини Тоцкой, она вела их, когда ушла в монастырь, отреклась ото светской жизни. Так вот там всё описано о её трагедии. Как бы то ни было её страстно полюбил поэт Вербицкий, сейчас его вирши давно забыты. Симпатия отказала ему. Слишком неравны были их роды. И этот бедолага застрелился. Симпатия простить себе не могла его смерти. Сделала культ из сего поэта. Издала том его стихов. Ты спросишь, к чему я рассказываю тебе о всём этом. Дело в том, что у нее был небрачный сын, мало-: неграмотный от этого поэта, а от соседнего помещика, известного в округе ловеласа. Сего сына втайне отдали в семью купца, самого богатого из тех, кто именно владел чайной торговлей. И фамилия этого купца…  Он помедлил, а таже назвал мою фамилию. Он ожидал видимого эффекта, моих возгласов. Однако я постарался сдержать свои эмоции. Мало ли бывает совпадений… Жизнь закручивала домашние сюжеты и было не до Снов и всяких совпадений.

А через месяц на хазе, перебирая бумаги, доставшиеся мне от покойной бабушки, я обнаружил купчую сверху покупку дома в Великих Луках, дома, где я когда-то родился. И подарила кибитка нашему прадеду княгиня Тоцкая, купчая была на ее имя.

Я сейчас позвонил Адику, что бы убедиться, что с ним всё в порядке. Некто отвечал довольно таки бодрым голосом и явно не собирался заканчивать эту биография, подобно своему предку. Но всё же я твёрдо решил, как говорится, мало-: неграмотный спускать с него глаз, и почаще бывать у него…

Ахилат мацот

  • 20.09.2018 21:12

ahilat

Памяти Михаила Петровича Наумова

I

- Отсутствует, Осипа не за водкой! Только за смертью его посылать! – горячился Володька, расставляя закуску ровно по устланному газетами верстаку.

- Счас придет… - возразил рассудительный Кузьмич.

Свернув «козью ножку» с газетного края, он сидел на колченогом табурете и задумчиво курил. Смердящий махорочный дым нехотя уползал в форточку.

Весь какой-то раздерганный, Володька прыгал округ стола.

Еврей не поскупился: закуски набралось много.

Шпроты в продолговатой банке, накромсанная большими кусками ливерная салями,  покрытая ржавчиной селедка; очищенный и разложенный головками прошлогодний чеснок… И, понятно, кучка соленых огурцов.

Ко всему этому недоставало сейчас главного – а чертов Осип куда-то запропастился.

- …Нет, ты подумай! Я ж ему родной чайник дал. Ты скажи, Кузьмич, скажи – плохой у меня чайник?

- Безукоризненный, - подтвердил тот, выпустив сизую струю.

- Ну, я и говорю! Настоящий «сельхозник», сам паял! Ну, правда, носик криво смотрит, и дно пришлось чуть-чуть нарастить… Но в него одного пива четыре кружки влазит. И ты вообрази – сколько водки войдет, а?

- Знамо дело, - устало кивнул Кузьмич.

- И что такое? он - бутылку не может отмерить?

Кузьмич не ответил.

- Кал-Матты, - презрительно процедил Володька, вмещая в это слово все свое отношение к ушедшему товарищу.

Штуцер, которого ждали, в самом деле был выходцем из Калужской губернии и в Смоленск возьми заработки приехал недавно, после службы в РККА. Руки он имел золотые; с ним безграмотный мог сравниться никто из прочих слесарей, включая даже самого мастера Фрола Петровича. Кроме всякой паники, хорошенько подумав, он мог оживить любую технику - ото угольного утюга до старинного музыкального автомата неизвестной конструкции. Однако Володька – чисто люмпен с заячьей губой, любитель погулять за чужой счет – третировал его деревенское основание. Да и вообще молодой новичок служил на побегушках, чему попустительствовали и искусник и ленивый, как старая рыба, Кузьмич. Парня гоняли то за кончившимся табаком, ведь за каким-нибудь нужным краником на барахолку. И разумеется, за водкой в нынешний день послали именно его.

Ходить за «белой» с четырехлитровым чайником итак в последнее время делом привычным. Из магазинов давно исчезла привычная белая головка  в пол-литровых бутылках с сургучной головкой. Теперь сорокаградусная продавалась лишь только в четвертях, то есть емкостями в два с половиной литра, что в пересчете составляло высшая оценка привычных порций.

Ясное дело, что рабочему человеку купить сразу столько было моченьки нет.

Поэтому за водкой отправлялись со своей тарой. Сговаривались у магазина, скидывались и покупали эту самую «двадцать пять процентов» - одну на всех.

А потом, спрятавшись в проходном дворе: дележ монопольной водки считался серьезным преступлением – разливали согласие внесенным паям и разбегались кто куда. Для такой операции чайник оказывался вещью незаменимой.

Хотя Осип задерживался.

- …Может, его мильтоны замели, а? – не успокаивался Володька.

- Согласен угомонись, едрит твою в корень, - Кузьмич наконец огрызнулся. – Видеть невыгодный могу, как ты мельтешишь, ровно маятник в сломанных часах.

Обиженный Володька затих.

- Возьми пошел вон отсюда гармошку, да сыграй, что ли.

Босяк выудил из-за железного шкафа тальянку и, задорно растягивая меха, запел - пока еще трезво и натужно:

- Ииииэх… Когда б имел златые третий полюс

И реки, полные вина,

То все б – иииэх! – отдал за ясны взоры

И…

В настоящий момент раздался звук.

Долгожданный условный стук в дверь мастерской, на которой дугообразно висела табличка «ЗАКРЫТО».

Это могли быть только свои.

То (у)потреблять Осип с водкой.

 

---

Слесарь Иван Осипов – прозванный товарищами по фамилии - вошел в мастерскую и подобранно поставил чайник на верстак.

- Где тебя черти носят?! – накинулся Володька, бросив раздрипанную гармошку. – Наша сестра уж тут…

- Ты лучше посмотри, сколько я водки принес, - мирно. Ant. агрессивно ответил Иван.

 И, прицелившись, бросил свой картуз на один с вбитых в стену гвоздей.

Кузьмич отлепился от табурета, поднял чайник – и только-только не уронил от неожиданной тяжести.

Недоверчиво снял крышку, заглянул вглубь и буркнул:

- Осип! Ты что – воды нам решил принести полный любитель?

- Скажешь тоже – «воды», - Иван усмехнулся. – Ты понюхай – самая как ни на есть водка.

- Водка?! - Володька подскочил, болтаясь, во вкусе клоун на шарнирах.

Иван довольно улыбался.

Не раздумывая, босяк схватил со стола отнюдь не очень чистый стакан, набулькал до краев и выпил махом, не переводя суть.

- Кузь…мич, - пробормотал он, выхватив грязными пальцами щепотку шпрот изо банки. - Ведь не врет Осип, ей-крест  – божья (роса!

- Откуда столько? У тебя ж на один  бутыльянец и было! А тут…

- Четвертинка, - подтвердил Иван. – Цельная четверть, до капельки.

И, не дожидаясь расспросов, изложил историю. В которой начин было обыденным, но конец превосходил ожидания.

- Пришел я к магазину, как до могилы… Три человека нас набралось. Двум по две бутылки и мне одну, как раз четверть. Деньги склали, белую взяли и в подворотню…

-  И… разлили? – встрял Володька.

- Несомненно дело. Энти мужики обрадовались, из носика-то по бутылкам Водан миг разлить. Сначала всю в чайник хлобыстнули. И…

- …Ну – и??!!

- И откуда ни возьмись - мильтоны. Арханделы небесные. С первог с двух сторон. Засвистели, затопотали – жуть.

Товарищи молчали.

- Те двое изумительный дворы брызнули, а я  в подъезд - там черный ход выходил. Забежал для пятый этаж и притаился… Постоял так, послушал, потом спустился потихоньку – по сию пору чисто, никого. И энтих, что со мной покупали – тоже нету.

- И твоя милость с четвертью сюда побежал, - подытожил Кузьмич.

- Нет – я что, мазурик кой? Я покричал их, еще подождал маненько. Они обое как скрозь землю провалились. Может ли быть может, их поймали да в часть отвели… Ну вот, а я так с четвертью и остался.

- Боец, - Кузьмич кивнул.

- Зачем ждал? – возмутился Володька. – Надо было одновременно смываться. А то вдруг бы они хватились!

Иван промолчал.

Володька налил снова стакан и выпил с прежней жадностью.

- Погоди ты хлестать-то! – нахмурился Кузьмич. – Начинать за стол по-людски сядем, дербалызнем спокойно.

- И по-людски дербалызнем, - возразил молниеносно опьяневший Володька. – Тут хватит и на этак и на так.

Но с третьего стакана воздержался – ждал, пока нальет себе Кузьмич, после мастера считавшийся из-за старшего.

Однако пьяные руки его не могли оставаться без обстоятельства.

И он поднял с грязного подоконника изделие, которым мастерская заработала на пирушку.

Опять-таки, вещь эту сделал Иван. Кузьмич, с виду рассудительный, но вконец отупевший, только лишь наблюдал, воняя махоркой. А никчемному Володьке Иван не позволял к ней затрагивать.

Ведь заказанное устройство было сложным и тонким, не чета какому-нибудь  примусу.

Согласно заказу Мордки – портного, жившего где-то неподалеку - Иван изготовил машинку интересах прокатки мацы, то есть особого хлеба, который евреи пекут объединение своим праздникам. Весь смысл его заключался в том, чтобы лепешки получались тонкими, якобы бумага и не поднимались в печи. Чтобы достичь этого, на раскатанных пластинах преддверие отправкой в печь требовалось сделать много маленьких дырочек, которые при нагреве выпускали бы обстановка, не давая тесту разбухать и лопаться.

Придя с заказом, портной сказал, как будто когда-то видел какое-то приспособление в синагоге - то ли в Бердичеве, ведь ли в Витебске - однако, не имея технической сметки, ничего конкретного разжевать не смог; только махал руками да повторял, что листы теста должны жить(-быть сплошь продырявлены.

Иван понял суть и сконструировал машинку - вероятно, вроде праздник, о которой говорил бестолковый Мордка. На специально выточенный латунный валик взломщик нанизал часовые колесики с мелкими зубьями, перемежая их одинаковыми по толщине шайбами, а с концов валика затянул всю конструкцию гайками, приближенно что получился зубчатый пакет. Стоило прокатить его по тесту – и после того шли ровные ряды аккуратных дырочек. Стремясь довести изделие до добродетели, Иван приделал к машинке еще и ручку, как у валика для фотопечати.

Ёбаный) заплатил очень щедро и даже вперед, поскольку машинку требовалось изготовить в (два (приема: у них начинался праздник, к которому следовало печь эту самую мацу.

Немедля драгоценная вещь лежала на подоконнике в ожидании заказчика.

И вот ее-так, оплатившую пир, схватил придурочный Володька.

- Кузьмич, дай-ка мне криница на двенадцать! – заорал он.

- Зачем тебе? – спросил Кузьмич, сидевший недалеко с инструментальным ящиком.

- Гайку подтянуть. Слабо завернута.

- Эй, ты! – обеспокоенно вскинулся Иванка. – Положь аппарат на место и не трогай ничего! Очень хорошо – равно как нехорошо. Все завернуто, как надо. И…

Он кинулся к окну, но малограмотный успел: Кузьмич с несвойственной для него быстротой подал ключ, Володька фортепьяно налег на гайку. В тишине раздался страшный звук – это треснул доставляющий валик…

- Ты… - Иван выхватил из рук дурака сломанное изделие. – Твоя милость, брандахлыст…

И едва взглянув, понял, что дело хуже, нежели подумалось.

Обломился маловыгодный конец с резьбой: перекрученный Володькой, валик лопнул почти посередине. Тщательно подобранные шайбочки и колесики с веселым звоном поскакали на пол. На ручке болтались обломанные и концы в воду стержня; косо блестел свежий излом. Казалось, разорванный металл можно уложить, и он срастется заново. Но Иван знал, что это лишь казалось: бобина сломался безнадежно, его нельзя было просто укоротить, нарезав новую резьбу.

- Бревно! - чуть не плача закричал Иван. – Дубина стоеросовая! Олух царя небесного! Кто именно тебя просил хватать!

- А что! – нисколько не смущаясь, хорохорился Володька. – Я лишь подтянуть хотел. Ты сам дурак – гнилой металл взял! И что я ноне ?

- «Что я теперь»… Счас он за изделием придет – что я скажу?

 - В свою очередь мне, жида Мордку испугался! Скажешь ему - сломалась твоя машинка про народного опиума. И ступай подальше, трокцист смердючий, пока мы куда следовает никак не сообщили! Катись колбаской по малой Спасской! К такой-то матери возьми легком катере…

Володька продолжал выкрикивать всякую чушь, Кузьмич безмолвно разливал водку после стаканам.

Иван стоял неподвижно, сжимая в кулаке сломанную машинку.

---

- Ай-я-я-я-я-я-яй… - стонал убиенный горем портной.

Бородатый, худой и сутулый еврей лет сорока, он тишком вошел в открытую дверь.

И стоял посреди мастерской, горестно раскачиваясь из стороны в сторону.

- Без- получилась сегодня твоя машинка, Мордка… - бормотал Иван, опасаясь глядеть ему в вежды. – Материал негодный вышел.

Остальные молчали.

Кузьмич, уже принявший стакан оплаченной евреем водки, флегматично курил, пуская дым из-под усов. А виновник всего, паскудный шалопут Володька отвернулся к окну, делая вид, будто занят каким-то важным делом.

- Только как так, Иосиф ? – причитал портной, прижимая к груди бледные шуршики. -  Как же так… Азохенвей, ведь ты обещал-таки выработать сегодня, и я заплатил тебе вперед…

- Ну, вот так, - угрюмо краснея, отвечал Ивася.

Он не собирался  говорить правду о Володьке, в один миг сломавшем машинку; ему было совестно самому, и он даже не заметил, что еврей почему-то называет его Иосифом.

- …Поломка случилась. И в старуху бывает проруха. А насчет денег ты не беспокойся, Мордка. Я тебе грядущее энту машинку сделаю. Еще лучше. Завтра, слышишь?

- Завтра ?! – жидовянин отпрянул в ужасе, как от удара. – Но мне нужно сегодня. Се-годок-ня, понимаешь?

- Да не смогу я сегодня! – в отчаянии выкрикнул Иван. – Неужто как тебе объяснить! Я же валик из латунного шестигранника сделал, чтоб спирт у тебя ржой не покрылся! А счас Фрол Петрович ушел и цех запер. Пока что ж воскресенье! И ключ с собой унес! А мне станок нужен, чтоб тебе сызнова валик выточить, понял?

- Но Иосиф, Иосиф… - продолжал портной, не слыша его. – Твоя милость же сам еврей!

- Какой я тебе еврей…

- …Сам еврей, и должен-таки смыслить! Мне нужно сегодня! Прямо сейчас! Я же обещал… И Шифра уже тесто собирается режиссировать! Впервые решила сделать кошерную мацу, и такое ай-я-яй… Тесто перекиснет. Без дальних разговоров надо, а не завтра. Ну, придумай что-нибудь, я тебя прошу-таки! И я заплачу тебе до этого часа!

- Никак сегодня, Мордка, - Иван тихо покачал головой. – Так вышло.

- Только… Но у меня же Песах ! Пе-сах ! – повторил портной так, флагом) кто-то мог понять важность этого слова.

    -  «Песах-костыль», - грубо передразнил Кузьмич. – Ты по-человечески говорить можешь?

- Песах – сие наша пасха,  - объяснил еврей.

- Пасха?! Какая у тебя может находиться (в присуствии) пасха, если вы, нехристи, господа бога нашего распяли?! Это у нас христов день через неделю, и не вводи нас в грех своими жидовскими кознями!

Лицовщик горестно вздохнул. Он прекрасно понимал, сколь бессмысленно – тем более без задержки! – объяснять пьяным гоям, что Иисус тоже был евреем и христианская прохождение всегда бывает ровно через неделю после иудейской, поскольку плотницкого сына распяли в пятницу праздника. И ась? первые пять частей Ветхого Завета – основы христианской Библии – именуются «Моисеевым Пятикнижием», потому являются ни чем иным, как иудейской Торой…

Он молчал, предвидя, что начни спорить – и эти люди бросят привычное обвинение, будто евреи добавляют в мацу смертоубийство христианских младенцев…

- …Пасха, скажешь тоже…

Взяв стакан, Кузьмич неторопливо налил себя водки, выпил, похрустел огурцом и продолжал мечтательным тоном:

- Вот у нас в деревне бывала христов день… Как с соседними мужиками дрались - тебе и не снилось! С вилами да с косами, лета не случалось, чтобы кого-нибудь до смерти не убили! В как! Это тебе пасха…

Сладко вздохнув, он снова потянулся к чайнику

Христопродавец продолжал стоять, тупо и безнадежно, и по узкому грустному лицу его катились драгоценности.

Не в силах видеть этого, Иван слесарь отвернулся.

---

-Таааких больше ангельских ручек,

Наа свете никак не видел никто!

Хаадил к ней уссатый пааруччик

В зеленом казенном пальто!

 

- фортепьяно выл Володька, упав лицом на гармошку.

Иван стоял у окна и смотрел, (языко удаляется портной.

Жалко расставив ступни, неуклюжей походкой отчаявшегося человека.

- Поди… Осип… выпей с нами, наконец, – из тучи дыма раздался заплетающийся речь Кузьмича. – Чего ты… как…

- А идите вы сами вы оба! – рявкнул Ваня. – Не буду с вами пить!

- Ты? С нами?! Не будешь пить?!! – очнулся Володька. – Эт-та с каких же щей?!

- Потому что мы энту водку не заработали! И ты первый, Палач рода человеческого! Руки бы тебе к заднице приколотить, чтоб не лезли, не в пример не надо!

- Не заработали?! И не надо! Вообще забери деньги! И верни своему любимому Мордке! И сунь в его жидовскую харю!

Доколе еврей безнадежно причитал в мастерской, Володька оставался нем, теперь же дьявол осмелел и сделал движение, будто хочет достать что-то  с полуоторванного кармана своей рубахи. Хотя всегда был безденежным голодранцем и все время клянчила на табак да на водку то у Кузьмича, то у того но Ивана.

- Уймись по-хорошему! Пока я тебе самому харю не начистил!

- Твоя милость? Мне?! Р-русскому человеку – из-за какого-то жида пархатого! - Володька вскочил, держа в руке великий гаечный ключ.

- Да! – страшно вскричал Иван. – Не из-за жида! А изо-за тебя, дубины! Не умеешь ни хрена – так сиди и рычаги свои не распускай! А не то я тебя счас поучу, не волнуйся!

И также схватил что-то тяжелое.

- Ну, вы, петухи! – зарычал Кузьмич. – Остыньте.

Некто ткнул Володьку в грудь – и тот, обессилевший от пьянства, отлетел к стене, почти (что) не не обрушил на себя стеллаж.

Иван остановился и сплюнул в сторону.

Вслед за этим прошел в угол мастерской и принялся перебирать всяческие обрезки и заготовки.

- Ты фигли там ищешь ? – осведомился Кузьмич со своего табурета.

Иван молчал.

- Ну да ты что, парень – решил без станка новую машинку выточить?! Рехнулся, бесспорный крест. Знаешь, сколько ты будешь напильником этот валик обтачивать?!

Вано остервенело ворочал железки.

-…Иииистаканчикиии!

  Гыыыраненыи!!!

  Упалии са стаалаа!!!!

  Упали иии

  Разбилися…

 Ррразбита сказка (жизненная) маая!!!

 - насилуя гармонь, ревел Володька.

Праздник жизни продолжался.

 

II

Мордух Вадровник приниженно шагал по мощеной улице Смоленска.

Ему стоило хоть в мыслях ругать гоев, испортивших праздник. Вспомнить слышанные от деда и глубоко запавшие в парамнезия иудейские ругательства, среди которых самым безобидным являлось проклятие потомков давно семи колен, после чего их дети должны были заживо изгнивать в утробах своих матерей.

Но Вадровник не сделал этого. Он был настоящим евреем – смиренным и тихим человеком.

И ввиду этого просто старался идти как можно медленнее, чтобы отстрочить объяснение с женой. В котором – дьявол знал – виновником окажутся не русские забулдыги, а он сам.

Ведь сие он затеял всю историю. И даже нахвастался Шифре, что отныне ей безлюдный (=малолюдный) нужно гадать, пришлют ли могилевские родственники наполовину раскрошившуюся мацу, а разрешается будет печь ритуальный хлеб самостоятельно и в любое время.

В какой-то минута к Мордуху явилась малодушная идея: по-русски зайти в ближайшую пивную, затем чтобы явиться домой в виде, исключающем какую бы то ни было грех пополам.

Но портной отогнал эту подленькую мысль; все-таки он был евреем.

Стоял месяцок Нисан – иудейский апрель, на конец которого в нынешнем году выпал неподходящий. Ant. ранний Песах. Главный праздник, знаменующий память о возвращении в землю обетованную - точнее, о Великом исходе евреев изо Египта во главе с Моисеем, который потом сорок лет водил ровно по пустыне свой богоизбранный народ.

Да уж, богоизбранный… - Мордух вздохнул.

Самолично он не мог считать себя истинно верующим. Он даже без- соблюдал шабата: был готов работать всю неделю без выходных, только бы шли заказчики - ведь только неимоверным трудом ему удавалось прокармливать семью из шести человек…

Да и вообще, чем дальше жил Вадровник, тем не в такой степени. Ant. более верилось, что евреи – народ действительно избранный.

Или бог еще безвыгодный закончил свои бесчеловечные испытания?

Поймав себя на неправоверных мыслях, Мордух Вадровник оглянулся, чисто их могла прочитать Шифра.

Жена его оставалась настоящей иудейкой - наподобие и положено было быть дочери киевского раввина.

Впрочем, вера Шифры безвыгодный могла считаться результатом воспитания: всех родных ее убили в 1905 году, присутствие самом страшном погроме за всю историю России. После чего уцелевшую девочку – которой едва-едва исполнилось четыре года – переправили к Вадровникам в Чернигов, поскольку она приходилась им дальней родственницей по мнению линии тетки Мордуха. И с тех самых пор жила в семье Хонона Вадровника, делать за скольких родная дочь среди родных братьев.

Сначала в Чернигове, потом в Житомире, дальше в Могилеве, где до сих пор осталась родня Мордуха – хотя без спросу он не вполне понятным образом очутился в Смоленске.

Портной подумал, по какой причине, вопреки учению об избранности еврейского народа, вся их семейная жизненный путь была маршрутом бегства от притеснений. Сначала Шифру вывезли в Чернигов, опосля Вадровники бежали из страшной Украины, от гайдамаков и махновцев – в Белоруссию. И сделано в разумном возрасте Мордух уехал в Россию, о чем ни разу не пожалел: чтобы его и здесь в глаза называли жидом, но это было ничто в сравнении с антисемитизмом наводнявших Белоруссию поляков…

- …Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля!

Просыпается с рассветом

Весь Советская земля!..

 - неслось из черных рупоров, висевших на фонарных столбах.

Радиостанция играло первомайские песни, подчеркивая воскресный день и грядущий советский праздник.

О нежели напоминал и полощущийся на одном из фасадов кумачовый плакат с белыми меловыми буквами:

«Звени, Первомай 41-го годы

Хонон Вадровник был портным – как и дед Мордуха, Ицхак. Да и поголовно все в роду Вадровников занимались этим ремеслом.

Однако своих детей Хонон пытался отвести в люди. Мордух вырос при старом времени и образование его ограничивалось хедером – воскресной школой, идеже учили лишь покорности богу да вере в свою избранность. Но последыш брат Барух учился уже в нормальной советской школе, а потом уехал в консерваторию: тяготение к скрипке проявилась у него с рождения, и Хонон не жалел сил, чтобы сынок выбился в люди.

Музыкальным талантом судьба не обделила и Мордуха. А старший изо его сыновей, шестнадцатилетний Изя – названный в честь убитого черносотенцами деда, раввина Израиля Шнайдмана – ясно собирался вслед за дядей Барухом. Сам же Мордух не поднялся превыше портного по единственной простой причине: еще не определив профессию, дьявол был уже обременен семьей.

Шифра росла в их семье как инокиня, но все-таки сестрой она не была. И именно она, а невыгодный какая-нибудь другая девочка из еврейского квартала, манила к себе тайнами женского естества. Тёта, другие -  может, даже более красивые - жили где-то за (семь) (верст, а Шифра находилась рядом – всегда, днем и ночью.

Да, особенно ночью.

Вплоть до сих пор, вспоминая свою юную прыть, Мордух ощущал некую самодовольствие за себя. Хотя сегодня и не верилось, что его Шифра, превратившаяся в толстую сварливую еврейку -  буква самая Шифра двадцать с лишним лет назад одним взглядом из-перед загнутых ресниц бросала в дрожь любого, кому приходилось на нее отнестись. И так вышло, что жене еще недавно исполнилось сорок, а старшая их доча Фейга в будущем году уже заканчивала педагогический институт.

И какое место могло остаться интересах игры на скрипке - Мордух Вадровник бился, чтобы кормить быстро растущую взяв семь раз и толкать детей к свету.

Сам он остался мастером жилетов и брюк с высокой талией, хотя дети его не бедствовали и могли иметь надежды. Ведь семья чтобы любого еврея – будь он хоть распоследним караимом – семья для нормального еврея составляла важнейший смысл жизни.

Мордух Вадровник, верил, что при советской власти его ладинос не вырастут потомками жида-портного, а сделаются людьми.

С Фейгой все определилось с детства, в некоторых случаях она рассаживала кукол вдоль стола, играя в школу. Потом вечно помогала своим одноклассницам - чертог Вадровников превратился в сборище Фейгиных подружек, с которыми она занималась после уроков. Симпатия родилась учительницей - с умом и умением убеждать.

Изе предстояло стать скрипачом – про этого даже не стоило спорить.

Пятнадцатилетий Марик все свободное досуг читал по медицине; для него Мордух выписал огромную и страшно дорогую Медицинскую энциклопедию. И карманные карман, регулярно выдаваемые отцом, Марик тратил не на мороженое и не для кино про Чапаева, а таскался по барахолкам и навещал старьевщиков, выискивая книги. Его врачебная будущность стала определенным фактом.

Неясной оставалась жребий младшего - Хаим-Гирша; он увлекался лишь собиранием марок с самолетами и дирижаблями. Опять-таки, о будущем последнего сына пока не стоило загадывать: он был у Вадровников отнюдь не четвертым, а пятым. После Марика родилась мертвая девочка; в то время Шифра ранее страдала женскими болезнями. Через несколько лет все-таки получился нынешний сын, но настолько хилый и болезненный, что тоже не казался жильцом и в те поры мать, уповая на еврейского бога, дала Гиршу второе  наименование. С древнееврейского «Хаим» переводилось как «жизнь» и это означало не что-нибудь, а просьбу. Скорее, мольбу о покровительстве самого бога. Правда, сам Мордух сомневался, что прогнать младшенькому помог именно бог, а не забота матери. Но, так али иначе, Хаим-Гиршу уже исполнилось восемь лет…

-…Чтобы ярче заблистали

Наши лозунги побед!

Так чтобы руку поднял Сталин,

Посылая нам привет!..

Товарища Сталина Мордух Вадровник уважал от (всей) души. Он, конечно, знал, что где-то творились смутные дела, что-что люди исчезали и не появлялись вновь. Но то происходило именно идеже-то; у простого еврейского портного, не обремененного ни имуществом, ни положением и отнюдь не ведущему разговоров ни о чем, кроме ширины брюк и длины рукавов, отнюдь не могло быть дел с НКВД. А Советская власть – олицетворением которой служил сотоварищ Сталин – дала его нации свободу и от проклятой черты оседлости и через непрерывного страха перед погромами.

Правда, по медленно ползущим слухам Мордух знал, отчего в Германии, где воцарился Гитлер, творились ужасные вещи, перед которыми махновские погромы казались баловством в хедере. О часть было страшно слушать и еще страшнее – верить, что не все преувеличено.

Симпатия старался гнать такие мысли. Германия оставалась страшно далеко, от Смоленска ее отделяла Белоруссия, а опосля еще и Польша. К тому же вряд ли фашисты в самом деле смели без последствий уничтожать целый народ: ведь казалось невероятным, чтобы богатые евреи с Америки не пришли на помощь своим германским братьям по краски.

Ведь иудаизм держался на взаимопомощи своим, а объединению раскиданной по свету нации служили праздники.

Песах в их доме во всякое время был большим торжеством. Вероятно, несокрушимая вера оказалась у Шифры врожденной – переданной из-за многие поколения истинных иудеев.

О родителях жены в Смоленске не было несомненно никому; не знали ничего даже дети, которые могли все расхлябать и сломать тем самым собственные судьбы. Если бы в школе прознали, яко Фейга – внучка служителя культа, ее бы не приняли и в комсомол, а не принимая во внимание комсомольского билета закрывался путь в педагогический институт, то есть сама практика.

Тайна Шифриного происхождения хранилась между ней и Мордухом.

Это было в общем примитивно: за две тысячи лет существования без родины искусство оставаться евреем превратилось в сноровистость приспосабливаться к любым условиям жизни, приняв внешние правила общества, куда предопределено закидывала сынов Израиля. Но внутри хранить иудейскую веру, то уписывать саму сущность еврейской нации.

Но Мордух Вадровник отмечал, что получай его глазах происходит угасание иудаизма.

Смутной детской памятью помнил возлюбленный еврейские кварталы Чернигова. Вывески, написанные на идиш древнееврейскими буквами - Мордух приближенно и не научился их читать, поскольку путал обозначения гласных звуков, в (видах которых в иврите не имелось отдельных знаков. Пейсатых стариков в шляпах, черных лапсердаках и белых гетрах. И полное штиль субботы, когда на улицах появлялись одни лишь шабес-гои – неевреи, нанятые в (видах исполнения неотложных работ.

Да и сам Мордух, подобно ровесникам, носил в тетуня времена длинные завивающиеся пейсы, за которые было так удобно драть друг друга в дворовых потасовках.

Прошлые черты сошли на нет, в Смоленске постоянно было русским - да и в Чернигове, вероятно, осталось мало от старой жизни.

На дому Мордух и Шифра говорили на идиш, однако с детьми общались по-русски.

Ладинос казались портному выходцами в иную жизнь, и тем более радостным был исполнение) него сближающий  всех праздник Песаха с чтением молитв на непонятном иврите и ритуальным разламыванием мацы после плотно закрытыми дверьми.

В прежние годы родственники присылали ее Вадровникам заранее из Могилева: в Смоленске взять мацу было негде, поскольку синагогу издревле закрыли и разместили там какой-то техникум.

Нынче же Мордух решил задудонить религиозной Шифре особый подарок - и кто знал, что все выйдет приближенно по-дурацки…

Если говорить честно, то мысли о самостоятельном изготовлении мацы бродили у Мордуха издавна. Но лишь нынче - когда в мастерской, где не однажды приходилось налаживать старую Зингеровскую машинку, появился умелец Иосиф - он осмелился заказать прокаточную машинку. При всем при том судя по имени, молодой слесарь был евреем, а  его сослуживцы, одурманенные водкой русские пролетарии, малограмотный походили на любителей бегать в соответствующие органы. То есть он был способным не опасаться, что до Фейгиного института дойдут слухи о религиозных обрядах в семье, а остальное было безграмотный важным.

Ай-я-яй, как все хорошо начиналось и как плохо трендец получилось… -Мордух Вадровник вздохнул и пошел медленнее, хотя и так еле переставлял обрезки.

-…Кипучая,

Могучая,

Никем не победимая,

Страна моя,

Москва моя –

Твоя милость самая любимая!..

Столица не казалась далекой, но он не бывал а там никогда в жизни. Да и зачем, спрашивается, было туда ехать?

А младший его кровник обосновался именно в Москве.

Играл сейчас на скрипке в оркестре Большого театра – кой посещал от времени до времени сам товарищ Сталин!

Живя в столице, Барух окончательно обрусел.

Он присылал свои фотокарточки – в статном красавце во фраке и возле черной бабочке мало кто узнал бы теперь сына местечкового портного Хонона Вадровника.

Всего-навсего в его письмах – писанных, разумеется, по-русски - виднелась рука не накануне конца ушедшего иудея. Благодаря судьбу или загадывая будущее, Барух совершенно-таки не упоминал имени господа, а выражался так, как было приличествовавший веками: «слава Б-гу», «дай Б-г», «Г-ди Б-же мой», и так далее.

Сие последнее проявление веры только подчеркивало полный отрыв Баруха Вадровника ото прежней жизни.

Думая об удачно сложившейся карьере брата, Мордух ощущал вину предварительно Шифрой. Ведь стройная и нежная черноглазая девочка с тонким лицом нравилась обоим братьям Вадровникам вместе с тем. И только судьба распорядилась так, что Мордух оказался старше и напористей.

Шифре пуще подходило быть женой скрипача, нежели разделять судьбу портного.

Жена в жизнь не не упрекала Мордуха, но сам он об этом не забывал.

И порой Шифра ругалась по какой-нибудь пустячной причине, он всегда переживал свою главную, неискупимую вину.

И неотлагательно, подходя к дому, заранее сжался, предчувствуя грозу, бурю и ураган.

 

III

- Блистает своим отсутствием, ты окончательно рехнулся, реб Мордехай Вадровник! – уперев руки в толстые бока, кричала растрепанная черноволосая Шифра.

В религиозном гневе симпатия была страшнее самого несносного раввина.

- Дети, дети, бегите скорей семо! Поглядите на своего отца! У него еще не поседела борода, а некто уже выжил из ума!

Мордух молчал.

Сцена развивалась в палисаднике получай заднем дворе - крики Шифры, вероятно, достигали всех окружающих соседей.

- Поклонитесь своему отцу, - продолжала возлюбленная. – И поблагодарите его за Песах! На старости лет не нашел лучшего, нежели связаться с русскими лыгнерами

- Но Шифрочка, - попытался вставить Мордух. – Оглянись на суше и на море! Где ты найдешь еврея, который умеет делать руками? Кроме портных и музыкантов средь нас одни ювелиры, врачи да адвокаты! Я и швейную машину всегда чиню у русских. Потому-то что больше просто негде.

- Швейная машина – это швейная машина. А корж – это маца!

- Ее можно проткнуть и вилками, раз уж так вышло. Же обещаю, что в будущем году у нас-таки будет новая машинка!

- «В будущем году», - передразнила Шифра. – Скажи сызнова – «в Иерусалиме», азохенвей! В ожидании твоей чудесной машинки я уже замесила тесто. И доколе мы будем дырявить лепешки вилкой – как говорят твои любимые русские, «поперед вторых пришествий» - все перекиснет, и станет некошерным. Не-ко-шер-ным, твоя милость хоть это слово понимаешь, или в голове у тебя осталась одна валик для иголок?!

- Кошерным, некошерным… – вырвалось у Мордуха.

 Он замолчал, поняв, что-нибудь на голову сейчас обрушатся самые натуральные казни Египетские, но до сего времени-таки продолжил:

- Что ты так дорожишь этой мацой? Один в один прекрасный день отметим Песах обычным хлебом. Разве это так важно? Главное – да мы с тобой с тобой живы и дети наши живы и будут жить…

- Ну, неет…

У Шифры неважный (=маловажный) нашлось слов, и она некоторое время молчала, ожидая, не скажет ли супруг еще что-нибудь подобное.

- Не зря ты ходил к русским. Мальва, заткните уши и не слушайте своего безумного отца. Ты сам стал поплоше гоя, Мордух! Какие ужасные вещи ты говоришь! Разве не Некто избрал нас! Разве не Он повелел нам есть мацу с носа) год в праздник кущей! Наверное, ты забыл и слова нашего благословения! «Вэцивону аль ахилат мацот»! И какой-никакой ты после этого иудей, и чему сможешь научить своих несчастных детей, если только тебе наплевать на самый светлый праздник?!

Вадровник понял, что хватил лишку и прислонился к дереву, ради сделаться  незаметным.

- Нет, дети - вы поглядите на человека, стоящего около этим дубом!

- Мама, это не дуб, а тополь, - возразил рас Марик, который не терпел ни в чем неточностей, а сейчас еще и хотел соединить дело к шутке, спасая отца.

- Я не слепая и вижу, что это серебристый тополь! – гремела Шифра. -  Но я хочу сказать - дуб!

- Но мамуля…- подал голос бледный долговязый Изя.

- А ты вообще молчи! – оборвала монахиня. – Еще раз увижу, как с Моськой Овэсом смолишь папиросы – не посмотрю, а ты у нас будущий гений! Возьму у отца ремень – сам он ни получи что не способен! Задницу тебе распорю и мозги выпущу! И зайгезунд!   

Разумная Фейга принимала сцену расправы молчаливо.

Мордух устал стоять; измученные плоскостопием ноги болели - и он тихонько присел для скамеечку около стола, вбитого еще русским владельцем этого дома.

- Вас только посмотрите на него! Мордух Вадровник! Ты чего расселся, не хуже кого старый еврей?! Разве не ты глава семьи и опора дома? Таково придумай что-нибудь своими мозгами, если они у тебя еще малограмотный до конца усохли!

Вадровник молчал. Никто бы не поверил – хотя он до сих пор любил свою Шифру и готов был опровергать ее брань.

А  она была готова бушевать еще, еще и всё ещё.

Вбить легкомысленного Мордуха по плечи в землю осознанием вины перед богом, детьми и по всем статьям иудейским народом.

Так бы оно и вышло, не появись на черном крыльце Жизнь-Гирш.

Он подошел к матери и молча подал ей огромную серебряную вилку.

Шифра замолчала, что ее выключили.

Нагнулась и поцеловала своего самого несчастного, а потому самого любимого сына.

И весь семья портного Мордуха Вадровника, включая и его, еще не до конца поверившего в утихновение бури, потянулась сверху кухню - делать мацу ручным способом.

---

Иван Осипов долго плутал соответственно смоленским переулкам.

Вдруг выяснилось, что он не представляет, где и словно искать портного, он даже не знал его имени, ведь еврея беспременно звали не просто Мордкой.

Ему чудом удалось обнаружить среди выполненных заказов тележку пользу кого молочных бидонов с латунными осями подходящего диаметра. Зная, что завтра с утра выточит получай станке точно такую же, Иван отвернул одну из них. Товарищи упились в стельку и лежали близ верстака, не имея сил даже  разойтись по домам и безразличные к тому, почто молодой слесарь ломает готовое изделие. Он подобрал с пола рассыпанные шайбочки и шестеренки, счета) нарезал резьбу и собрал заново многострадальную машинку.

Сейчас Иван очень спешил: некто помнил, как плакал несчастный еврей, и понимал, что машинку надо отнести поскорее.

Расспросив десяток прохожих, несколько раз сворачивая не в ту сторону, некто все-таки пришел, куда нужно.

Маленький домик стоял перед кривым двором, стекающим около гору.

У двери блестел бронзовый колокольчик, повыше висела облезшая надпись:

«М. Вадровник. ПОРТНО

Клеймящий по всему,  восклицательный знак заменял букву «й». Хотя тому и другому демократично не хватало места на крошечной табличке.

Впрочем, Иван был чужд таких размышлений - спирт просто вздохнул с облегчением и дернул колокольчик.

Дверь растворилась не сразу, только резко, как от пинка. На пороге возникла толстая еврейка со страшно сердитыми глазами.

Фертом, она молча смотрела на Ивана.

- Здравствуйте, - почему-то оробев, сказал симпатия и стащил картуз.

- Вам кого, молодой человек? - спросила она с каркающим акцентом.

- Ми Мор… Мо… Ма… - Иван мучительно покраснел, не зная, как чисто назвать портного. – Мне хозяина.

Не говоря ни слова, еврейка подходяще повернулась и исчезла.

- Мордехай ! – раздался где-то в недрах дома ее громовый крик.

---

- Там к тебе какой-то гой, - бросила Шифра, придя на кухню, где все накалывали вилками раскатанные Фейгой листы. – Очевидно, порвал свои портки, и теперь ему потребовалась твоя помощь.

Обрадованный возможностью убежать ото ругани, Мордух прошел в сени.

На нижней ступеньке крыльца топтался наслышанный ему молодой слесарь из мастерской.

Коренастый и большеголовый, похожий на доброго медведя, в одной руке дьявол держал шапку.

А в другой – что-то еще…

Завернутое, как успел коснуться Вадровник, в газету с портретом наркома путей сообщения Лазаря Моисеевича Кагановича.

- Осипка…- проговорил он удивленно. – Шалом… Барух а-ба!

- Вот… Держи… Я сделал и принес.

В ходу разворачивая, мастер протянул сверкающую, как медный талисман, машинку в (видах прокатки мацы.

- Ой, вэй…- пробормотал Мордух. – Это… Это…

- Это твой камера.

Слесарь добродушно усмехнулся, сощурил глаза, и сходство с медведем усилилось.

- Катай мацу и празднуй свою пасху, точь в точь тебе велено.

- Боже… Боже ж ты мой…

Не веря глазам, Мордух аккуратно -  двумя руками, словно изделие из тончайшего хрусталя - принял драгоценную лейбл. Песах был спасен. Спасен мир в доме, спасена иллюзия иудейского счастья, цеплявшегося вслед исполнение обрядов.

И не отдавая себе отчета, Вадровник ощущал, что в душе его спасено вторично нечто, еще более хрупкое и уже почти сломавшееся.

Сунув машинку в раствор, он опустился на колени и припал лицом к большим, пахнущим железом рукам слесаря.

- Решительно сдурел! – тот схватил его за плечи, поднимая с пола. – Что я тебе - хозяин старорежимный, руки мне целовать! Я такой же трудовой человек, как и твоя милость.

- Спасибо… Спасибо тебе, Иосиф, - бормотал Вадровник, глотая застревающие в бороде говорение. – Я знал, что ты хороший человек… Я знал…

- Да будет тебе, хорошего понемножку… Велика беда? Были б руки на месте. Ну… Сломалась, но я починил.

- Блистает своим отсутствием, Иосиф, признайся – ты ведь еврей! Ты еврей, и ты понимаешь меня, безлюдный (=малолюдный) то, что те русские пьяницы…

- Да какой я тебе еврей?! – парнище расхохотался. – Никогда не был…Не веришь? Могу показать.

Он задрал рубаху, словно бы решив распоясаться, и жест убедил Вадровника  лучше всяких слов.

- Да… - портной был обескуражен. – Если ты не еврей, то почему этак старался сделать мне машинку? Я ведь кое-что понимаю и таки догадываюсь, зачем тебе пришлось мастерить ее во второй раз.

- Какая разница, мастерил – безвыгодный мастерил, еврей – не еврей. Я рабочий человек и слово свое держу. Единожды взялся – значит должен сделать.

- Но почему тебя зовут еврейским именем?

Мордух схватился вслед за последнюю соломинку; ему почему-то хотелось, чтобы замечательный умелец оказался евреем.

- Каким еврейским?

- Тебя но твои друзья зовут Осипом. «Осип» - по-русски «Иосиф». А  сие самое еврейское имя!

- Ах, вот ты о чем! – слесарь опять засмеялся. – Алло никакой я не Осип. Фамилие у меня Осипов, вот они и кличут. Дураки поелику и охламоны, издеваются надо мной… Ничего, я в этой кустарной не задержусь, держи фабрику подамся… А вообще меня зовут Иван. И-ван – как  всех русских.

- Иша, надо же…- Мордух обескуражено всплеснул руками. – А я думал, ты Иосиф и действительный еврей… Такое еврейское имя…

- Так что выходит, - Иван прищурился с искренним удивлением. – У товарища Сталина – еврейское репутация?!

- У товарища Сталина?.. – Мордух не боялся русского, но такой риторический вопрос требовал осторожного ответа.

Портной посмотрел в потолок, и ответил серьезно, весьма обильный собой:

- У товарища Сталина – имя сталинское!

- Верно, …- Иван удовлетворенно кивнул. – Я равным образом так думаю. Ну ладно, я пошел, а ты делай свою мацу.

Спирт никак не называл портного: настоящего имени не запомнил, а величать взрослого человека Мордкой без (слов (дальних стало неловко.

- Нет, постой, - остановил его Вадровник. – Я ж с тобой безграмотный расплатился.

- Как не расплатился?! – удивился слесарь. – Забыл, что ли – одной водки я двадцать пять лет принес!

- Я не о том! Ту водку выпили твои бездельники дружки. Настоящий шлимазл, который вопил громче всех. Тебе-то и не досталось, ну? не так?

- Ну… - Иван пожал плечами. – Не в том дело общо.

- Пойдем, пойдем – Мордух тянул парня за рукав. – Я тебе водки налью!

- Так точно не буду я один пить! Что я – выпивоха какой?

- А кто говорит, какими судьбами один? – подмигнул портной.

- А что – разве… - Иван запнулся и покраснел, мучительно и с трудом. – Разве евреи пьют?

- Пьют и еще как. По праздникам, конечно.

Мордух прищелкнул пальцами.

- Твоя милость думаешь – евреи не люди? Ошибаешься.

Состроив гримасу и заговорив с чудовищным акцентом, портняжка продолжал:

- Еврэи таки жэ люди, как и русские, только говорат по части еврэйски!

И, не слушая возражений, потащил Ивана в дом.

Завел в большую комнату, светлую ото окон на двух стенах, заваленную обрезками тканей и выкройками из газет, с черным манекеном в углу. Посадил получи высокую табуретку и исчез.

Слесарь озирался с любопытством; он впервые оказался в еврейском юрта.

Еще на крыльце он почувствовал запах чеснока, подгорелой муки и опять чего-то специфического, чего не встретишь в иных местах. Однако в сопровождении с этим Иван ощущал дух крепкого дома, где все – от мала по велика – держались друг за друга, несмотря на мелкие размолвки. Сколько было совсем не похожим на его прежнюю семью в деревне Осиповка, идеже отец-сапожник, напиваясь, всякий праздник до полного озверения, гонялся после матерью и швырял обувными колодками, целя в голову - а она в ответ тыкала вилкой и некогда раскровенила ему лицо, чудом не лишив глаза.

- …Вот, - швец вернулся с заговорщическим видом.

В обеих руках его блестели большие, до краев полные серебряные чарки непривычной сложение.

- Ну - ле хаим! – добавил он, протягивая одну из них своему гостю.

- Что-нибудь-что? – переспросил слесарь.

- Это я по-нашему сказал…

- А по-нашему делать за скольких будет?

Иван засмеялся; добродушный от природы, сейчас он готов был хохмить по любому поводу от радости, что помог еврею с его праздником.

- Может, твоя милость меня энтими словами по матери посылаешь? Я же не понимаю!

- Перевелся, - ответил Мордух, мгновенно посерьезнев. - Я сказал «за жизнь». Самое содержание, что у нас есть. Разве не так?

- Так. Согласен с тобой. Допустим, будь здрав.

Они выпили.

- Послушай, - спросил Иван, по-прежнему пожалуй не называя портного. – Скажи, почему вы… евреи всегда грустные?

Пальтошник несколько секунд молчал.

- Почему… Потому что у нас нет Родины, - (слабым ответил он. – Если ты увидишь веселого еврея – значит он ранее в Иерусалиме.

- А где ето – Ерусалим ? 

- Да бог его ведает, разве что точно, - признался Мордух, не владевший глубинами географии. – Где-так около двух морей, Мертвого и Красного… Возле Египта, кажется.

- Далеко?

- Чудо) как. На краю земли, где Африка начинается.

 - Африка… - тихим эхом отозвался Иваха.

Судя по всему, это слово означало для него места до такой степени отдаленные, что почти не существующие в природе.

- Но если так за (семь) (верст - зачем он тебе?

- Не знаю… - так же честно сказал брючник. – Мне и в Смоленске хорошо. Меня здесь никто не обижает…

Он улыбнулся.

- И по отношению ко всему… Но он все-таки нужен, и не только мне... Нам, во всех отношениях евреям - там наша Родина, нас изгнали оттуда очень давно, и автор много веков разбросаны по свету. Но когда-нибудь возьмем, все на свете соберемся и вернемся в Иерусалим. И станем счастливы на своей земле – и вот тут ты не увидишь ни одного грустного еврея. По крайней мере, автор этих строк заставляем себя в это верить.

- Своя земля…- пробормотал русский. - У вам вообще своей земли нет. А у нас… Возьми мою Осиповку – кругом одни пустоши а то как же болота, хрен кому нужны. Или Сибирь. Земли до черта, а назад никому ни нахрен, окромя колодников.

- Да… Как таки получается, - шепоточком проговорил портной. – У нас евреев нет родины и мы несчастны. У вас русских ее излишне много – и вы тоже несчастны. И мы похожи друг на друга, ужель нет?

Слесарь молча кивнул.

- Но когда-нибудь все станет получи и распишись свои места, и все мы будем счастливы, правда, Иван?

- Правда. Должен быть так. Иначе…

- Послушай, - перебил портной, положив на его изгиб худую руку. – Скажи мне вот что… Я старый еврей. И неважно хоть, что старый. Мы евреи вообще не умеем драться. Умели порой-то, потом разучились, был у нас всего один полководец, да и так ему бог помогал, море раздвигал, и так далее… Иначе что бы у него вышло, я спрашиваю? ни плошки, полный шмонцес, да и только. Ну а сейчас? Посмотри на нас – в закромах, лучше и не смотри… А ты русский, молодой и сильный. Стрелять наверняка умеешь.

- Безлюдный (=малолюдный) без того. Я в Красной Армии отслужил как-никак.

- Так вот, скажи ми, скажи – если Гитлер на нас нападет… А ведь может напасть, а?

- Может.

- Кабы Гитлер нападет, ты сможешь защитить нас - никчемных евреев? Которые хорошо хорошего тебе не сделали, но и ничего плохого ведь тоже! Сможешь?

- Смогу, - Ишута уверенно рубанул кулаком в воздухе. – И тебя защищу, и Сару твою и все твое семейные…

Вадровник не стал его поправлять: он знал, что для русских однако еврейки до сих пор оставались Сарами.

- …Всех защитим. А потом врага разобьем. Этой самой, равно как ее… Малой кровью. И могучим ударом - не сумневайся…

---

- …Нет, Мордух, твоя милость сегодня не в себе, - продолжала бушевать Шифра. - Постыдился бы в таком виде (точно перед своими детьми!

Вадровник, стремясь растянуть минуту торжества, прятал клад за спиной.

- Ну, куда это годится! Напиться водки накануне Песаха, после первого сейдера! Дети, он вам вовсе не отец!.. Реб Мордехай Вадровник! Общаясь с гоями, твоя милость сам стал хуже гоев, потому что даже они не пьют предварительно своей пасхой. У них этот самый, азохенвей… Фост!

- Пост, мама, - поправила Фейга.

- Портфель или фост, неважно! Ты опустился так, что скоро в самом деле перестанешь браться евреем.

- А ну, бросайте свои вилки и ложки, - весело закричал Мордух. – Шифра, скатай назад это тесто, пусть оно себе киснет для булочек, я смерть чисто люблю твои булочки! А ты делай новый замес! И сейчас у тебя получится кошерная корж! Наикошернейшая - какой нет даже у Житомирского раввина!  Вот !!!!

И он со стуком опустил получи и распишись стол долгожданную машинку.

---

Через несколько минут было замешано свежее тесто, которому малограмотный предстояло ждать около печи больше дозволенных Моисеем восемнадцати минут. Бери отскобленном и чисто вымытом столе началась спорая работа.

Восхищенно раскрыв едок, Хаим-Гирш наблюдал, как мелко и золотисто взблескивают зубчики машинки, оставляя вслед собой безупречные ряды квадратных дырочек. Мордух смотрел на сына и впервой подумал, что любимые им марки не с животными, городами или спортсменами, а как раз с летательными машинами – не случайность. И тут же вспомнились моменты, когда оный пробирался в мастерскую и так же завороженно смотрел на работу металлических частей старого «Зингера». Клеймящий по всему, младшему из Вадровников было суждено нарушить еврейские привычки и съехать с ума по пути инженера или даже конструктора…

Фейга раскатывала тесто и обманщик по нему чудесный аппарат,  Шифра разрезала продырявленные листы и укладывала их сверху противни перед печью.

Распираемый хмельной гордостью за себя и за русского парня, Мордух побежал в мастерскую и схватил свою скрипку.

Отнюдь не Скрипку с большой буквы, купленную Изе – дорогую, покоящуюся в бархате футляра - а старую исцарапанную, для которой он сам в свободные минуты наигрывал «Идише маме» или «Купите папиросы», растекаясь в мелодиях тоской своей еврейской души.

Так сейчас Мордух тосковать не намеревался.

Сейчас ему хотелось радости и веселья – такого рода радости и такого веселья, которые позволили бы забыть неудачи хотя бы в время.

Чувствительный Изя, обладавший абсолютным слухом, скривился и убежал к себе, едва-только завидев отца со смычком в руке. Мордух не обижался на сына: в самом деле, неумелая потеха могла лишь оскорбить подлинного музыканта – но не играть сейчас было нетрудно невозможно.

Пританцовывая вокруг большого стола, мешая всем, и едва не сбивая с ног худенького Живой-Гирша, он грянул залихватскую песню о том, что жив отец и далеко не умер Израиль, и вообще все еще впереди:

- Од авийну хай!

Од авийну бенц!

Ам Исраэль,

Ам Исраэль,

Ам Исраэль

Хай !…

Шифра кричала, чисто непутевый муж мешает ей катать листы и лучше бы он шел мурлыкать и плясать в мастерскую, а еще лучше - прямо на улицу, и не просто си, а со шляпой, куда прохожие накидают серебра или даже бумажек, всего бы только он перестал орать, как старый мартовский кот.

Увенчавшийся успехом Мордух не обращал на то внимания.

Абсолютно немузыкальный Марик подпевал после-петушиному и даже приплясывал, ухватив себя подмышками, пытаясь изобразить старый израильский фрейлехс, хотя ритм песни того не позволял. И портной чувствовал, что-что хотя для него самого все дети одинаковы, но средний родом любит отца сильнее других…

---

- Послушай, Мордух, - спросила Шифра, как-нибуд маца тихо жарилась в печи. – Кто был тот гой, что к тебе приходил?

- Сие был не гой, - возразил Вадровник.

- Тот самый, что нашел тебе машинку для мацы?

- Это был не гой, - повторил брючник.

- Не гой? Но он не похож на еврея. И к тому но не сам ли ты говорил, что ни один еврей невыгодный сможет сделать руками такую тонкую сложную вещь?

- Он не обрезанный.

- Не гой и не еврей… разве так бывает?

- Бывает. Он и малограмотный гой и не еврей, он человек.

- Человек?..

- Да. Просто человек, - туг ответил он.

IV

В комнате с зашторенными окнами призрачно мерцали свечи.

Не какие-нибудь расставленные огарки – у Вадровников горел всамделишный ханукальный семисвечник, который принесла когда-то в новую семью осиротевшая доня киевского раввина.

Мордух соображал, что свечи на Песах вроде бы безвыгодный зажигают, или зажигают в строго определенные дни – но теперь все перепуталось, шишка на ровном месте не помнил точной последовательности обрядов, и даже сама Шифра не могла от жилетки рукава сказать.

А портному нравились свечи: своим огнем и жарким потрескиванием они будто приближали к богу… в которого по обычным дням он давно не верил.

Священной Торы - огромного свитка, перематываемого около чтении между двумя валиками – тоже не имелось, но была Шифра, помнившая нужные плетение словес и подсказывавшая их Мордуху.

И сейчас глава семейства и опора иудейской веры в доме читал отзубренный текст:

- Борух ато адэй-ной элэй-эйну мэлэх оэйлом, амейци лэхэм мин оорэц!

Иврита дьявол не знал, но представлял по смыслу, что сейчас славит бога – великого и грозного Саваоф, даровавшего им пищу и позволившего вырастить хлеб, из которого испечена многострадальная лепешка. Ровной горкой, темнея аппетитными корочками, она лежала рядом с чарками спиртного, свертками горькой зелени, фаршированной щукой и другими яствами пасхального стола.

Наряженный в белый молитвенный талес, с приглаженными волосами и расчесанной бородой, портной выглядел баста солидно.

Произнося непонятные слова, он раскачивался в ритм фразам, хотя, как мне видится, этого делать не следовало. Молящиеся иудеи раскачивались, чтобы отстраниться через окружающего и не думать ни о чем, кроме бога, однако пасхальный сейдер был отнюдь не молитвой, а благословением - но Мордух считал, что лишнее усердие не пойдет изумительный вред. Тем более, что и облачение его оставалось неполным: в вещах маленькой Шифры был ханукальный менора, несколько потрепанных религиозных книг и почти новый талес, но не нашлось ритуальных ремешков, которых приблизительно и не удалось раздобыть за годы скитаний.

И если бы господь решил достать к Мордуху Вадровнику, то он сумел бы сделать это без проблем - все портной надеялся, что в такой торжественный день даже суровый властитель проявит высокомерность.

Мордух читал и читал, а сам в это время размышлял, отмечает ли Песах нарком Заря Моисеевич Каганович - тот самый, чей портрет красовался на расправленной и скрупулезно сложенной газете из-под машинки.

Наверное, Каганович Песаха не отмечал – как бы то ни было живой небожитель и так имел всего достаточно, чтобы просить бога о нежели-то еще.

И если бы маленький смоленский портной Мордке Вадровник каким-в таком случае образом попал к нему и обратился на идиш, тот наверняка бы посмотрел нате него недоумевающе, а потом сказал строго, скосившись на портрет товарища Сталина:

- Общник! Здесь вам-таки наркомат, а не синагога. Извольте выражаться на понятном языке!

Портняжка  встряхнулся. Получалось, что священнодействуя, он попутно думал о совершенно посторонних вещах,  а сие никуда не годилось: ведь бог мог прочитать мысли и перестать много наслышаться о ком/чем.

Но ведь он не выпрашивал у грозного творца ни богатства, ни благ, возлюбленный лишь подтверждал свою верность. А если уж все-таки просил, (на)столь(ко) самую малость, на какую имел право любой человек: чтобы оставалась бедовый и невредимой его семья.

Шифра, ругливая, но единственно ему нужная, положа руку на сердце верившая в силу обряда.

Фейга – красивая, как мать в юности, но, не вопрос, не верившая ни во что. Но, тем не менее, и во (избежание нее это представление тоже было таинством, ведь в данный момент возлюбленная была не комсомолкой и не без пяти минут учительницей, которой предстояло провести чужих детей по светлым дорогам к коммунизму - сейчас она казалась неприметно будущей женщиной. Будущей еврейской мамой, чьи узкие плечи понесут ношу, взваленную богом держи избранный народ. Ведь неизвестно, скольким еще поколениям предстояло закончить способ в изгнании, не обретя своей потерянной Родины. А пока евреи оставались разбросанными и гонимыми, в кого, как не на их матерей ложилось суровое бремя: наращивать иудейский род, не давать ему загинуть среди чужих равнодушных людей?

Превысокий худой Изя. Нервный, как положено человеку искусства, он ко всему относился не на шутку. Шептал вслед за отцом, пропуская сквозь себя туманные заклинания. Мордух неважный (=маловажный) раз слышал, как дорогая скрипка выпевала нечто похожее на еврейские мотивы, же в то же время совершенно новое – и, дай бог, Израилю Вадровнику предстояло сделаться неважный (=маловажный) просто скрипачом, а композитором, выражающим душу своего народа.

Голубоглазый, в бабушку до материнской линии, Марик оставался атеистом, как всякий будущий врач, постигающий природу в ее внутреннем строении. За сути дела, он был уже не евреем, а гражданином мира: учась в школе, беспрепятственно знал латынь, зато ни слова не понимал на идиш, мало-: неграмотный интересуясь умирающим языком, который не принесет пользы на будущем научном пути. И незамедлительно он изнывал от тоски, ему было ему скучно слушать непонятную галиматью – же он любил отца и согласился оторваться от книг, раз того требовали картина.

Хаим-Гирш… Он был слишком мал, чтобы что-то пропитаться, но от его присутствия Мордуху делалось еще теплее на душе.

Вроде не могло не сделаться любому отцу, когда рядом оказывались его мелкота.

Их с Шифрой дети.

Дети народа Израиля, разбросанного по земле.

И не более в отдельные часы по расписанию священного месяца Нисана собиравшиеся около одинаковых столов в всех краях света, чтобы преломить мацу.

Чтобы подкрепить веру в неизбежное - впору когда-нибудь грядущее! – счастье.

Борух ато адэй-ной элэй-эйну мэлэх оэйлом ашер кидшону бэмицвэйсов вэцивону аль ахилат мацот!

 

Мордух Вадровник обвел затуманившимися взором свою взяв семь раз.

…Ахилат мацот!

 

В будущем году в Иерусалиме…

 

*   *   *

И  маленький человек  кроме  бога,  не  знал,  точно  уже  в  нынешнем  году   семья Вадровников  обретет  свою  землю  обетованную:  кое-ни дать ни взять  засыпанный  ров  на окраине Смоленска - а слесарь Ванюта Осипов погибнет при бомбежке эшелона, идущего на фронт - погибнет в один голос с сотнями таких же, не успев сделать ни единого выстрела до врагу…

2004 г.

Ракета уходит на цель

  • 17.09.2018 16:43

 raketa 2

Памяти Эриха Марии Примечание – человека, ненавидевшего войны

Как поют соловьи…

Сидят, серенькие и невидимые, держи веточках орешника и заливаются. Каждый о своем, но все об одном и фолиант же. Свистят и щелкают, щелкают и свистят - то хором, то попеременно.

Вслед за ореховыми кустами, обступившими лощину - болото. Точнее, заболоченное озеро.

На мель булькают голубые от чувств лягушки. Квакают, пытаясь перекричать соловьев. Не хуже кого квакали за миллион лет до нашей эры, за сто веков прежде появления человечества… И как будут квакать еще миллион после его исчезновения -  (не то, конечно, человек после себя оставит на Земле хоть что-ведь.

А откуда-то издали, с чистой воды, долетает короткий кряк проснувшегося селезня. Некто зовет утку, готовую заняться с ним природным делом. Чтобы спустя месяцок или бог знает сколько у них там все… Чтобы через некоторое эра эта утка плыла по озеру, а за ней, словно катера вслед за линкором, шли бы серенькие утята с круглыми пушистыми головками. Плыли врозь, глядя по сторонам и пытаясь за чем-то нырнуть. Но присутствие тихом кряке своей пестрой мамы замирали бы все сразу, становясь невидимыми в рябящейся воде среди стеблей тростника, листьев кувшинок и остатков рассыпавшейся сплавины.

Так сейчас все это еще впереди.

На весь мир заливаются соловьи в предрассветно сером орешнике.

И напоминают о томишко, что жизнь прекрасна и удивительна.

*   *   *

 

Нечистый дух бы побрал этих соловьев!

Старший лейтенант со скрещенными пушками для зеленых полевых петлицах поежился от озерной сырости.

Причем тут соловьи… У соловьев разлюли-малина действительно прекрасна; это у людей она удивительна.

Черт бы побрал сии новые сапоги! Вот их-то действительно стоило предложить самому черту; старые, удобные и мягкие развалились позднее того, как он облил их окислителем, а новые, выданные старшиной вчерась… Эти оказались твердыми, как колодки для испанских пыток, в них было страх до чего не только ходить, но даже стоять. Старший лейтенант, конечно, знал, равно как с ними бороться. Еще в начале пути старослужащие заявили, что бесполезно опровергать задники молотком: новые сапоги надо бросить под танк, чтобы оный размозжил дубовую кирзу. Тогда он принял слова за глупую шутку по-над офицером с еще не облупившимися звездочками на погонах. Но ротный звание - не нынешний равнодушный, а прежний, пропитый и мудрый - сказал, что в самом деле пропал лучшего способа очеловечивания новых сапог. Танков в их дивизии не водилось, а имелось несколько гусеничных вездеходов. Однако вчера началась такая кутерьма, что же было не до того. И теперь приходилось терпеть до возвращения в благоволение части - или… или терпеть осталось уже совсем недолго.

Старший летешник обернулся.

Пусковая установка оперативно-тактической ракеты с дальностью удара 300 километров и радиусом поражения, зависящим ото боевой части, темнела на краю лощины.

Тягач «Ураган» - стальное нравственный урод с восемью колесами в человеческий рост и двумя разнесенными водительскими кабинами - стоял без (малого мирно и что-то влажно серебрилось на его слоисто раскрашенном корпусе.

Хозяйка же ракета смотрела в зенит, выпрямившись на пусковом столе и прячась около оливковым брезентом. Сверкающие от росы растяжки говорили о том, что в незаменимый момент будет достаточно дернуть шнур - чехол распадется и половинки сами из себя съедут на стороны, обнажая ее жадное тело.

Он невольно улыбнулся - вспомнил, как бы укрепили эту конструкцию механики-водители, синхронно выскочив из своих кабин. Воткнули колышки, натянули тросы и мало-: неграмотный преминули отпустить заезженную шутку относительно того, какую природную сущность напоминает сия ракета, поднимающаяся из лежачего транспортного положения в стоячее пусковое.

Эти вдвоём механика-водителя, два вчерашних первогодка из средней России, два школьных друга, давали (наглядный) кровным братьям. Были близки настолько, что на двухэтажной казарменной койке висело реестр, по которому они поочередно принимали услуги немолодой любвеобильной недевушки изо военторговского «чипка».

Сейчас они спали - каждый на своем месте - урывая минуты солдатского сна посредь боевым развертыванием и всем, что за ним последует.

Старший лейтенант ес глубокий вдох, пытаясь посильней насладиться тонкими ароматами земли, лесных гнилушек, болотной сырости и экой-то незнакомой травы.

В какую эпоху происходило то, что ощущал возлюбленный сейчас, пропуская все через себя? в последней четверти двадцатого века, разве в первой двадцать первого?

Наверное, все-таки в двадцатом: старший лейтенант носил опорки. А не шнурованные ботинки, в которых солдаты среди российской грязи напоминали героев американского боевика в целях малолеток. 

К тому же в его распоряжении не было GPS, ракета наводилась после старинке: у самого озера торчала вешка ориентира.

Ведь только пушка с открытой позиции могла бросать прямой наводкой - через панораму или даже «по-пехотному» через дуло. А гаубица била непрямой или по карте, используя полярные координаты. Верней это он, математик, принципиально отличал координаты Декартовы - широту и долготу - с полярных, направления и расстояния. Расстояние и у военных остается расстоянием, а направление - которые никчемные штатские…

То-то и оно штатские, сам он себя давно считал военным.

Старший лейтенант проводил глазами белую бабочку-капустницу - первую этой весною. Потом поправил очки от близорукости, сквозь которые все предметы казались в один с половиной раза меньше, чем были на самом деле.

…Никчемные штатские зовут «азимутом» и определяют в градусах, артиллеристы называют «угломером», ибо в градусах меряют только крепость спирта.

Кроме того, в ствольной артиллерии существует взгорок ствола - значение прицела, где одно деление равно пятидесяти метрам дальности… А на больших калибров еще и номер заряда, по числу закладываемых картузов пороха… Возле стрельбе осколочным есть дистанционная трубка, назначающая количество секунд до разрыва в воздухе… И пользу кого всех нужд толстая - в руку - таблица стрельб, в которой учитываются факторы условий.  Географическая беспредельность местности: вращающийся снаряд отклоняет Кориолисова сила, разная для каждой параллели… Весовые знаки, показывающие заводскую накладка снарядов… Износ лейнера - по  счетчику на лафете, перескакивающему присутствие каждом выстреле…

И еще три черта в ступе.

Непонятно только, почему весь эта премудрость отрывочно пришла на ум.

Возможно, старший лейтенант цеплялся следовать всплывающие из памяти числа, не зная, чем еще спастись с нарастающего отчаяния.

В бою он не бывал и из пушки никогда мало-: неграмотный стрелял.

Впрочем, из ракеты он тоже еще не… ракету симпатия не запускал. Но знал, что тут все делается куда попроще.

Что по координатам цели ракета наведется подвижной частью стартового ствола. Лычка-наводчик приложит съемный прицел к стальной пластинке около первого стабилизатора и прильнет в окуляру. А позже, сипло матерясь, будет нажимать эбонитовые  кнопки пульта - мирного вплоть до невозможности, как на каком-нибудь строительном подъемнике - и снаряд станет поворачиваться, пока в перекрестье не попадет светящийся глазок ориентира, который сейчас сейчас висит на вешке.

А после этого останется только ПУСК.

Ракета, которой командовал старший литер, называлась управляемой, но на самом деле была лишь программируемой

Ей задаст аддендум полета электронно-вычислительная машина - железный ящик размером со стиральный игровой автомат - высветив числа на огромном красном табло после того, как обработает исходные исходняк и трижды получит одни и те же значения.

Этих чисел будет двуха. Время работы двигателя и момент перекладки газовых рулей - четырех пудовых болванок изо прессованного графита, торчащих у сопла на пути вырывающегося огня. После их отработки метеор, поднявшаяся до нужной высоты, начнет падать в нужном направлении.

Все сделает автономное приспособление; после пуска ракета неподвластна ничьей воле. Она полетит, как конец (дней своих) на крыльях мечты; остановить ее можно, лишь сбив с перехватчика, так и тот не всегда успеет ее сбить.

Правда, пока все было зачехлено. И «Торнадо» - чудовищная машина смерти - напоминал пару колхозных тракторов, соединившихся в любовном экстазе.

Постоянно кругом напоминало о вечной любви, все пело и кричало о ней - и лишь непоколебимый корпус ракеты молчал о неутоляемой ненависти.

Старший лейтенант вздохнул.

Видимо, совершенно-таки сейчас был век двадцать первый, поскольку в прошлом веке таковой пуск мог готовиться лишь среди каких-нибудь Египетских песков. В счастливом двадцатом отнюдь не томилась бы так душа и не такой грустью сжималось бы мотор…

Впрочем, было ли это вообще?

По крайней мере могло быть в произвольный момент на той шестой части суши, которая считала себя территорией хороший справедливости.

И возможно, когда-то ею была.

Но с тех пор, как бы родился старший лейтенант, все до одной войны, ведущиеся по инициативе этой самой территории, были изначально несправедливыми, потому как представляли собой лишь игры высочайших негодяев.

И, кстати, с какой стати дьявол оказался тут, будучи старшим? Командир пусковой установки ракеты «ОТР-22» в соответствии с расписанию был просто лейтенантом. А почему он командовал боевым расчетом, имея бери погонах целых три маленьких звездочки?

Из-за которых именовал себя «поручиком» и с особым изяществом кланялся, спев подо гитару песню о Голицыне… Умиравшем совсем не за ту Россию, которой был вынужден предназначаться он.

Впрочем, о причинах всего этого не стоило вспоминать.

Равно что не стоило думать и о том, почему он таится сейчас в кустах для краю европейской лощины, а за спиной громоздится развернутая ракета.

Готовая к пуску, какого сотник не осуществлял еще ни разу.

Да и вряд ли кто-так вообще мог осуществить боевой пуск иной, кроме первого, являющегося последним.

Страшная пусковая узел казалась незыблемой, как «Титаник», еще не вышедший из Саутгемптона… - однако со времен цикла №2 военной кафедры Ленинградского университета он помнил, почто ее стол рассчитан на семь стартов, после которых требовал замены. Нате вопрос о том, почему изготовители не подумали о жаропрочном материале, майор-язычник сказал, что установка, сумевшая в военных условиях запустить семь ракет, полноте водружена на золотой пьедестал до скончания века. Поскольку будет по щучьему велени, если она сумеет осуществить хотя бы третий пуск.

Сейчас старший летеха понимал, что современными средствами ПРО его установка будет подавлена сейчас после первого.

Вся она есть просто одноразовый шприц.

Весь его отчисление - группа смертников. Заложники позиции, они не успеют даже разбежаться в отличаются как небо и земля стороны, как какая-нибудь шпана от милиции… - точнее, уже ото полиции - в надежде спастись поодиночке.

После пуска им останется не превыше двух минут на каждого.

Выполнив один приказ, даже получить следующий они уже не смогут.

И что отношение к ним с тактической точки зрения было тем, какое ещё раз в страшнейшей войне минувшего века озвучил для своих генералов кровавый маршал «победы»:

- Шпрот не жалеть! Бабы новых нарожают!

И генералы не жалели; лишь про того, чтобы взять Берлин ко дню соединения пролетариев всех стран, положили 10 дивизий – сто тысяч млекопит…

В этой стране не жалели никогда и никого.

Да впрочем - и в любой не такой тоже, когда дело касалось не генералов, а солдат.

Но тем далеко не менее первый и единственный приказ солдаты собирались выполнить добросовестно.

Старший летеха знал, что по команде из своего закутка в железной туше «Урагана» выкарабкается лычка. Угрюмый и красноглазый; до приказа оставалось всего ничего и перед ним стояла выбор: возвращаться в опостылевшую деревню, к нищим родителям, двум братьям и трем сестрам - либо — либо пройти курсы прапорщиков и устроиться на сверхсрочную. Но тем не не в такой степени наводку он выполнит по инструкции, перед установкой прицела как долженствует протрет стальную пластинку ветошью, смоченной техническим спиртом. Даже малая пустое место могла сбить наводку и направить ракету не туда, куда надо.

Добро бы сейчас ей в любом случае предстояло упасть именно не туда.

Вместе с тем ракетчики собирались громить не киношных фашистов, а просто людей...

Людей, далеко не насиловавших их женщин и не убивавших их детей.

Людей, не грабивших их домов, безграмотный жегших их лесов, не топтавших их землю.

Людей, не собирающихся замахиваться на их территорию.

Людей, объявленных врагами лишь потому, что они находились вслед границей и были одурманены своими мерзавцами правителями.

Бабочка, кружившаяся над лощиной, невыгодный переменила бы цвет, перелети через границу, а осталась бы нежно-белой, и травушка сохранила бы зелень.

И люди по обе стороны были одинаковыми людьми, так же как министры и правители везде оставались отъявленными мерзавцами.

Ведь лишь негодяям, сидящим у начальство, выгодно натравливать простых людей друг на друга.

А уж генералам отдельный убитый солдат - неважно, с какой стороны! - всегда приносил новые звезды.

Так почему старший лейтенант служил своим генералам?

Служил, хотя присягу в свое час(ы) давал не тем генералам и не этому правительству?

Почему не сорвал возлюбленный с фуражки двухголовую курицу в бело-сине-красном обрамлении и не уподобился герою одного с любимых романов, понявшему априорную преступность войны, в которую втянут?

Думать ото таких вещах было не к месту. Видимо, старший лейтенант до них сызнова не дорос. Или наоборот - перерос все возможности что-то продать.

Соловьи продолжали заливаться, лягушки бурлили, но селезень уже не крякал. Видимо, подозвал свою утку и удалился с нею в кусты.

Старший летеха повернулся. И, хромая на обе ноги, зашагал к машине.

Дверца в борту посреди второй и третьей осями «Урагана» была распахнута, оттуда лился мягкий бас Вахтанга Кикабизде:

- По аэродрому, по аэродрому лайнер прокатил, как по части судьбе

Ефрейтор-радист - человек, от которого зависел последний момент истины: ост командиру приказ на пуск или распоряжение сворачиваться - слушал лирическую музыку. 

(как) будто слушал ее постоянно.

Старший лейтенант остановился прежде, чем его конституция могла показаться в дверном проеме. Он не хотел нарушать зыбкого состояния, в котором неотложно находился радист, скрюченный в железной тесноте рубки. Слушавший старую песню и представлявший, делать за скольких меньше, чем через год будет сидеть в дембельских аксельбантах у иллюминатора. А хвостовик прокатит по аэродрому, пробежит по полосе, оторвется и полетит к его родному городу.

Ефрейтору было девятнадцать полет и далеко на Урале его ждала любимая девушка.

Старшему лейтенанту было двадцать девять и в военном городке его милка жена ждала второго ребенка.

Девочку - пятую по счету среди офицеров части - и текущий факт говорил всем, что серьезной войны в обозримом будущем не ожидается.

На западной границе все оставалось без перемен.

*   *   *

 

Коль (скоро) бы солдаты всех армий вместо того, чтобы целиться друг в друга, перебили собственных генералов, так на Земле настало бы счастье – для всех и на все период, поскольку все люди изначально рождаются братьями.

Увы, эта простая бараньи мысли с подливом до сих пор никому не пришла в голову…

*   *   *

 

Механики-водители прятались в задраенных стальными листами кабинах. Отдельный в своей, не слыша и не видя друг друга, но одновременно думая о праздник, чьего имени ждало чье-то другое расписание небоевых дежурств.

В рубке стояла пир гробницы.

Ефрейтор двумя руками прижимал наушники и никто не знал, зачем он сейчас слушает - но по скуластому лицу катились крупные хныканье.

Запрокинув голову, сержант лил в себя денатурат из протирочной емкости. Синяя ликвор текла, текла и текла; на дело ее потратилось всего чуть-символически.

Старший лейтенант протянул руку к панели управления и закрыл глаза.

Где-в таком случае что-то щелкнуло.

Грохнули ключи в железном ящике.

Засвистело пламя.

Дрогнула почва.

«Ураган» качнулся, но все-таки удержался на своих восьми колесах.

Полетела в озерко не нужная больше вешка с ориентиром.

Всплыли кверху брюшками голубые лягушки, несравнимо-то сдуло серых соловьев, раскинули круг черные ветки орешника.

Космический корабль пошла на цель.

2018 г.

Блюз перелетных Пташек.

  • 15.08.2018 23:17

Фокстрот перелетных Пташек.

Часть 1.

Под блюз двадцатых годов я вспоминаю два заведения. А и ни в одном из них блюз, мне думается, никогда не играл. Гостевой ф, сегодня уже снесённый, и бар, который официально никогда и открытым вообще-в таком случае не был. Это история о людях. О том, какими они были в оный момент, когда вдруг единовременно оказались здесь. Из разных стран, разными дорогами и целями они весь век вдруг оказались здесь.
А этот диск, с черным алабамским блюзом начала прошлого века – самописанный, в цветном конверте – ми подарил Старый Боб. Он тут самый старый из Пташек. В Бадабуме спирт, конечно, не бывает. Хотя, это не потому что ему семьдесят три. Смолоду не мешает ему передвигаться на мотороллере, ежедневно выпивать по три больших пива и выгонять по три джойнта.
Дождь дарит ощущение безвременья. Он своим шорохом т. е. бы дает вескую причину проебаться. И еще я всё чаще стал удалять с руки часы. Будто бы они – мой вечный спутник и друг – стали сразу лишними и гундят мне прямо в ухо о чем-то, чего я упорно обнаруживать отказываюсь.
Мы припарковались у закрытого в этот час ресторана. По инструкции Шведа наша сестра остаемся в машине и просто ждем. Я вспоминаю о подарке Боба и иду к своему байку – засим лежат два диска – два часа песен людей давно умерших, да пустивших волну или ставших частью самой волны, захлестнувшей мир, перевернувшей многое тогда.
У Виктора много зависимостей и жизнь, устроенная так, что зависимости не усердствовать ее отягощают. Он нервный, нетерпеливый – для незнакомых, новых людей по обыкновению неприятный, громкий, наглый и слишком материальный. Но это не мешает ему циклично выступать поддержкой моих собственных слабостей. При всем при том, симпатия довольно серьезно рассуждает о различных духовных практиках и каждую неделю что-в таком случае практикует. Но я не вижу никакой явной пользы от его занятий. Оно…может он до сих пор тот, кто есть лишь по причине этим поползновениям в сторону светлой стороны.
Он снюхивает последнюю дорожку, облизывает киноискусство телефона и потом проделывает тоже самое с пустым пакетиком.
— Знаешь, что хватит, если они у тебя просто пакетик найдут?
— Что?
— Да тоже самое, по какой причине будет с тобой если они тебя поймают с граммом! Заедешь прямиком в Азиатская венеция Хиллтон лет на семь! Что, кстати, с Франсуа, ты в курсе?
— Безо подробностей, но слышал, что до свободы ему все дальше и подалее. Вроде озвучили какую-то сумму, но она просто супер нереальная.
Франсуа – равным образом Пташка, но другая. Эта Пташка торговала порошком, и вообще он был наглым, будто бы привез все «инструменты» сюда на землю обетованную и продолжал тут корпеть все тем же набором. Думаю, он потому и попался. В этом плане я, (нечего, на стороне Шведа. Со своими прибамбасами, ясен пень, но юноша в целом нормальный.
— Спасибо, чувак!
— Уан лав, бро! Уан лав.
Табло моего телефона загорается, прерывая очередной бессмысленный словопоток моего русского товарища.
— Брательничек, байк не заводится. Сможешь сам ко мне подъехать?
Принадлежность к одной национальности беспредельно часто не является ключевым признаком человеческого родства душ.
— Да, без лишних разговоров, будем!
Спустя минут пятнадцать мы встречаемся на темной пустой парковке ради большим продуктовым магазином – тут круглосуточный общественный туалет, которым по ночам одиночно кто пользуется. Разнюхиваемся тут же – рассыпав дорожки прямо на бачке.
— Твоя милость бы новый байк купил, Джи.
— О, это один из аспектов моей деятельности – миздрюшка не должен знать о деньгах, что тут крутятся.
— Да я понимаю. И далеко не говорю, что тебе сумасшедший спортбайк нужен — возьми неприметный полуавтомат – по недорогой цене, но надежно. Я на своем проехал около шести тысяч за двойка месяца и хоть бы что! Масло, кстати, надо бы проверить…
Я снюхиваем треть моей учительской зарплаты и ночь проходит в угаре, уносящем до сих пор переживания моих гастрономических реалий в неизвестный никому отстойник, копящий мысли о часть, как надо и как правильно. Запечатали, отправили, забыли. Лишь насморк хорош напоминать мне об этом еще пару дней.
Фабиан жил в чуть заметный комнатке на втором этаже. Дальняя пыльная комната. Ему было двадцать пятерка и он здорово играл на гитаре и пел. Один в своей комнате. Я бесчисленно раз курил рядом с его дверью, слушая, как он поёт. Клекот — непривычно высокий, ломающийся на песенных порогах так правдиво и трогательно.
— С какой радости ты не играешь для публики? Ты здорово поешь!
— Я не знаю. Стесняюсь, очевидно.
— Пошли со мной! Пошли прямо на улицу! Ты будешь перекидываться, а я займусь публикой – буду бегать со шляпой и поддерживать тебя.
— Ну никак не знаю, братан. Как-нибудь обязательно сделаем это. Да.
Потом Фабиан умер. Умер в Германии. Немного погодя у него, я знаю, жил отец. Причина смерти – остановка сердца. Причина остановки сердца осталась нам неизвестна. Последние месяцы некто находился в депрессии. И еще он любил фармацевтику. У него вечно была купа транквилизаторов и прочей медички, работающей не на ускорение. Я вижу ключ в сих двух составляющих. Пацан убил себя. Так я думаю. Это вполне в духе Пташек. Автор этих строк – тут оставшиеся – еще машем крыльями только потому что выбрали другую химию, выполнимо.
Айрин. Женщин среди Пташек не так много. Ключ здесь в их сокровенном и чрезмерно дорогом, чтобы сойти на планирующий полет саморазрушения, межножьи, я полагаю. Только сокровище Айрин не так дорого. В список неугодных её вкусовым, жизне – отсюда следует – утверждающим, аспектам входит темный цвет кожи и….и больше не знаю точно. Она точно не желает отдаваться неграм, индусам и азиатам – каждого представителя, перечисленных рас я уж пробовал спродюсировать ей в качестве жизненного подсластителя. Не прошло. Однажды возлюбленная всё ж ушла из Бадабума с чёрным братом, но на следующий суббота лишь открестилась тем, что галочка напротив пункта «черный парень» поставлена. С лишним туда ни ногой. Мы с ней также часто мутим напополам. И самые сокровенные звон обычно происходят в момент, когда мы вместе, заперевшись в тесной кабинке – одной с двух – Бадабума, чертим дороги на стеклянной полочке, что висит тутовник над санфаянсовым другом. Туалетную бумагу они, что ли, планировали получи и распишись эту полочку ставить!? Айрин двадцать шесть и у нее весьма скудный ровно по современным немецким меркам сексуальный опыт. До приезда в Королевство, два годы назад, в её порочном списке значились лишь три имени. В самые откровенные моменты, подина коксом, конечно, мы выкладываем друг другу то, что в обычной жизни, бесспорно бы никогда не посмели рассказать малознакомым людям. И да, не глядя на то, что мы знаем не один десяток весьма непристойных подробностей товарищ о друге, мы все же остаемся малознакомымми людьми. Хотя, здесь может, и есть смысл задать вопрос, что есть малознакомые – те, о чьей будничной жизни твоя милость знаешь все, или же те, кому ты доверил все приманка секреты. Кто ты настоящая, Айрин? Где твоя человеческая середина? К моменту, эпизодически пришло время улетать в Германию, список имён, сунувших-вынувших хер в Айр, перевалил по (по грибы) второй десяток. Я никогда не был в её постели, хотя и знаю с самого основные положения, что она очень этого желает. Также, я в курсе, что прямо по-над клитором у неё пирсинг и делать его ей было очень больно. Уже я знаю, что пока неосуществившейся её фантазией остаётся групповой секс с парнями. Объем самцов в оргии мечты больше двух.
Джуд – оставшаяся одна после того, чисто вязли Франсуа – единоличная хозяйка секретного пристанища Пташек, играет со мной в игру. Одна и та но игра с первого дня знакомства. Бадабум начинает свою работу после трёх ночи. Твоя милость стоишь у серой двери на серой стене. Здесь не слышно ни звука. Невыгодный серая и потому не заметная здесь только камера и ты, инстинктивно, подходишь к ней. В неё смотрит Джуд помощью экран своего телефона или любой, кто сейчас стоит за барной стойкой и видит первейший монитор. В три часа ночи ты обычно не приходишь в бар трезвым. На этом месте, чаще чем что либо другое, играет чилл. Если это, знамо, не новогодняя вечеринка или еще что-нибудь такое. На шнурке рядком с белой доской висит маркер, записываешь свое имя. Если я приехал с Вегаса или Санди, скорее всего я танцевал и моя рубашка насквозь мокрая через пота. Тогда, я обычно записываю себя в очередь поиграть в пул, как Распотелый Майк. Пока моя очередь не подошла, можно взять выпить в баре, устроить стакан на стойку, состроить приветливую гримасу типа «ух, как надобно по с-с-садику погулять!!!», пройти в кабинку, вдуть там дороженьку и… И вот в этом состоянии все привычно встречают недавно подъехавшую на работу, свежую и улыбчивую Джуд – она выглядит изумительно – тоненькая, с большими сиськами, с длинными черными волосами. Ну и всё такое. Даром представить себе тайку, имеющую средства, чтобы вкладывать в себя. Ты пьян, почти кайфом и ты даже не замечаешь, что бабища-то давно маловыгодный молода, так сказать. Я всегда думал, надеясь про себя, что пес с ним ей будет не больше сорока пяти. Но однажды она познакомила меня со своим сыном — некто, оказывается, работал тут же – это был бармен, рослый парень с усами. Вторично есть и дочь. Старшая. Такие дела. Но завтра я снова пьян и подо кайфом в три часа ночи в Бадабуме играю в пул и с Джуд в эту глупую никуда безграмотный ведущую игру.