Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений
You are currently browsing the Рассказы и повести category

Недуги Сомова

  • 10.08.2018 18:10
Пресвятая Божья Матерь

Юрий Илларионович Сомов растянуто не решался на этот шаг, убеждая себя в том, что симпатия может справиться со всем этим и самостоятельно. Да и повседневные хлопоты отнюдь не отпускали его, затягивали в свой водоворот, и у него всегда находились какие-в таком случае предлоги, чтобы отложить это на потом. Но сегодня его припекло бесцельно, что он уже не выдержал. Он сел на автобус, доехал прежде диагностического центра, что на проспекте адмирала Ушакова, вошел в просторный передняя этого здания через широкие стеклянные двери и направился к регистратуре.

 - Скажите, любезен, а доктор Ноев принимает? – спросил он, наклоняясь к окошку. 

 - И, – сказала девушка, сидевшая по ту сторону прозрачной перегородки. 

- В каком кабинете?

- В десятом.

 - (бог) велел записаться к нему на прием?

- Он принимает так, без записи.

- Потому что.  

Сомов двинулся по коридору. Он миновал двери с табличками: «Терапевт», «Хирургия», «Ухо-горлышко-нос» и возле каждой из них роились многочисленные больные. И только держи скамье возле десятого кабинета сидели две женщины уже преклонного возраста и, одну крош особняком от них ожидал своей очереди какой-то старичок. 

- К доктору Ноеву Ваша милость крайний будете? – спросил Юрий Илларионович у старичка. 

- Так точно! – бодрым голоском ответил оный.

Лицо у него было приятным, словно подсвеченным изнутри добрыми и ласковыми лучами. Сомов опустился рядком с ним на оббитую коричневым дерматином скамью. Женщины, скользнув по нему равнодушными глазами, продолжали свою беседу. 

- …а я ж такая нервенная, такая нервенная стала! – сентиментально жаловалась тучная бабушка в широком темном платье своей соседке. – Прямо трепет какой-то! Вилка на пол упадет – так я вся и вскидываюсь, во вкусе будто граната под ногами разорвалась! 

Ясноглазая женщина с лицом доброй феи комплиментарно кивала. У нее были гладкие седые волосы, доходившие до плеч. В вырезе строгого хоть глаз (вы)коли-синего жакета белела нарядная блузка. 

- И такое состояние, знаете ли… - сетовала бабуля. - На свет не глядел бы даже и словами описать… Вся какая-то квелая хожу, словно пипа-квакушка, и никакой радости от жизни нету. Утром проснешься – и глаза расстегивать не хочется. И зачем живешь на этом свете – сама не знаешь. И (до весь день маешься, маешься, как неприкаянная, ох-ох! И всю-в таком случае тебя крутит, мутит… 

- Ничего, доктор Ноев поможет,- обнадежила девушка с лицом доброй феи.

- Дай-то Бог! На него только все и надежда! На него, милого! – бабуля умильно всхлипнула. - Такой но чуткий, такой внимательный… Святой человек! 

И тут старичок подмигнул Сомову:

- По какой причине, брат, тебя тоже, небось, прикрутило?

Было в его облике что-так простосердечное, вызывающее симпатию. 

- Угу,- угрюмо проронил Сомов.

- Что-в таком случае серьезное?

Валерий Илларионович неопределенно сдвинул плечами, повертел пальцами:

- Да яко…

Несмотря на свой почтенный возраст, дедушка был подтянут, как недоросль. Ясные пепельно-серые глаза светились умом и добротой. Сомов вдруг  улыбнулся ему и спросил:

- А Вам сами-то, по какому поводу сюда пришли, дедуля? 

- О! – дедуля взмахнул сухой ладошкой. - У меня, брат ты мой, болезней – вот хоть отбавляй!

- Да? А по вас и не скажешь…

- И! Это только так чем черт не шутит. А на самом-то деле, как копнешь поглубже - и чего только кайфовый мне нет! 

- И чего же, например? 

-  У-у! Да полный ворох всяких болячек! – дедуля начал загибать пальцы: – И гордыня, и зависть, и желчь, и лукавство… 

Сомов заметил ему с невольной улыбкой:

- Однако Вы зачем-то не унываете, а?

- А чего ж унывать-то? Уныние, брат ты мои – это тоже ведь болезнь. И причем довольно скверная. 

- Ну, а точь в точь же и не унывать-то, коли болезни допекают? 

- Эка обнова – болезни! – отмахнулся его странный собеседник. – Весь мир – это клиника ради душевнобольных. И что же нам теперь, головою об стенки биться? Вышел, тут не унывать надобно, а радоваться. 

- Чему?

Разговор становился Сомову, все на свете более интересен. 

- А тому, мил человек, что спасение есть! И да мы с тобой с тобою излечиться можем! - странный старичок посмотрел на Валерия Илларионовича с затаенной хитринкой: - А унывают-в таком случае как раз те, кто мнят себя здоровяками. А как кольнет им чуток в одно деликатное  губерния – так они сразу и в панику! 

- Это что ж… Это… Уж невыгодный меня ль Вы имеете в виду? – вдруг догадался Сомов.

- А то… Прискакал, подобно ((тому) как) грозовая туча, вот-вот гром грянет! 

- … и читает в твоей душе, как бы в открытой книге,- произнесла между тем бабушка умилительным голоском. – Только глянет возьми тебя – и уже всю видит насквозь. И рентгена не надо.

Юрий Илларионович повесил вывеска… А и впрямь, зачем он сюда прискакал? Это другим людям была нужна содействие доктора Ноева. А он-то, как раз, на фоне всеобщей деградации, выглядел пока и молодцом! 

- Что, брат, тяжело признаваться? – сочувственно кивнул старичок, как бы бы читая его потаенные мысли.

- В чем?

- Дак, тебе, из погреба, виднее…

Сомов нахмурился:

- Так есть, Вы хотите узнать, что меня сюда привело?

- А чего ж постигать-то? Поди, не на танцы пришел. Коли явился – значит, хвори какие-ведь в тебе засели. А уж, какие  именно – так ты и сам необходимо знать.

- Злоба,- тихо вымолвил Сомов.

Старичок сочувственно кивнул. 

- Грозность и раздражение,– присовокупил Сомов с какой-то горькой решимостью.

- На что? 

- Алло на все… На всю эту нашу мерзкую жизнь! 

Возлюбленный нервно почесал за ухом, исподлобья взглянул на старика... И - растерянно развел руки, силясь выдавить улыбку на своем невеселом лице:

- Такие во дела, дедушка… То на жену наору ни с того ни с этого, то на детей накинусь, как коршун… Уж и не знаю, что такое? и делать, совсем с катушек слетел... Вы знаете, иной раз яко и подмывает взять гранату – да и швырнуть ее в прокуратуру, или в дом какого-ведь чинуши. А то еще пойти к горисполкому, облить себя бензином, и поджечь…

Старичок наново кивнул – понимающе, без осуждения.

- Уж до чего дошло,- продолжал Сомов таинственным тоном. – Увижу, не хуже кого по улице едет автомобиль с украинским флажком на капоте – так шуршики и чешутся взять в руки булыжник и запустить в него, как во вражеский цистерна.

- Ну, это нормально,- сказал старичок. 

- А то еще зацепили меня получай рынке два… ну, очень… очень больных человека. Мне б посочувствовать их горю. А я, наместо этого, обругал их матерными словами, и даже чуть было не набросился с кулаками. А делать за скольких пришел в себя, думаю – Боже! Что ж я творю! И до того стыдно из этого явствует…

- Да, слаб человек… Однако и унывать не стоит. 

В этот побудьте на месте дверь распахнулась, и из кабинета выпорхнул молодой человек спортивного вида. С-за его спины выглянула медсестра:

- Потапова! 

Со скамьи поднялась непорожняя бабушка, сетовавшая на жизнь. Она вошла в кабинет и закрыла за с лица дверь.

- А чему же тут радоваться? – сказал Сомов с усмешкой.

- Как сие – чему? – лицо старичка осветилось улыбкой. – Да тому, что у тебя наворачивать возможность излечиться, дурья твоя башка! 

- Излечиться? - Сомов придвинулся со всей серьезностью к старичку, бросив косой взгляд на старушку в темно-синем жакете. – Да что вы ведь это я только так, по вершкам еще прошелся. А если спуститься на самое дно? Так там, скажу я вам, такие гады водятся… Ой-ей!

- Еще бы? И какие же?

- А всякие. И похоти блудные, и гордыня, и разные праздные мечтания… И (целый) короб, много еще чего…

- Ох, удивил! – старичок улыбнулся ему, словно малому ребенку. – Эка диковина – блудные похотения да гордыня! Мне вон уже восьмой десяток поезжай – а вся эта дрянь и по сей день в моей душе копошиться.

- А похотение-то, дедушка, похоть-то, вы знаете, такая вонючая, да с грязнотцой, - прикрывая хайка ладонью, зашептал в ухо старичку Сомов. -  И в самых гадких, в самых извращенных ее видах! Во она-то мне как раз ум и затмевает, душу-то и манит! Просто вот эта вонь, этот душок адский, смрадный да тягучий. И хорошо-то я с этим поделать не могу. Змей наглый воспаляет кровь, лезет в умишко и жалит сердце. Оседал, и потешается надо мной. И никуда мне от него без- убежать. 

- Оно-то так,- кивнул старичок, покачивая головой. – Естественно. Однако коли ты опоясался мечом, да вышел на брань – приставки не- робей. Бейся и, с Божьей помощью, одолеешь врага. 

- Угу… Одолеешь его, на правах же, когда он уже все плацдармы захватил. Да только сознаваться в этом мне все не хочется. А и кому скажешь? Жене? Друзьям? Дети? Стыд-то какой! Вот только вам почему-то все сие и говорю.

- Накипело, выходит. 

- Одолеешь! – Сомов сардонически усмехнулся. - Иль ваш брат не видите, что твориться в мире? Телевизор не смотрите? По улицам неважный (=маловажный) ходите? Ведь все осатанели. Все до единого. Весь мир – сие клиника для душевнобольных – сами только что сказали. А управляют-то ею ровно раз самые буйно помешанные. И, причем, без всякой надежды на оздоровление! Разве не так?

- Ну, так. А тебе что до этого? Твоя милость свой плацдарм блюди. 

- Так как же мне его следовать, когда вокруг – одни шизофреники? А врачи у нас – самые главные дураки!

- А ровно по-другому-то и быть не может,- рассудительно ответил старичок. - В нашей буче кипучей повально права как раз и должны принадлежать именно им.  

- Это зачем же?

- А ты сам посуди. От чего человек перво-наперво теряет умственные способности?

- От гордыни, ясень корень. 

- Верно. И уже на нее наматываются вполне остальной змеиный клубок:  властолюбие, лицемерие, корыстолюбие, и прочие страстишки... Скажем?

- Ну,- сказал Сомов. 

- А где больше всего кишит этих дракон? 

- Среди власть предержащих, однако. 

- Точно! Давай дневник, тебе пятерочка следовать ответ. Именно там, в элитных кругах, да среди бомонда блистательного, наша сестра и наблюдаем наибольшее число педерастов, лжецов да ворья. А среди комбайнеров и горняков их едва, что и нет. У шахтеров, скажу я тебе, так и вообще не жизнь – а сказ. Вылез себе из забоя, сходил в баню – и снова чистеньким стал. А сии-то, политиканы да хапуги разные, еще пока взберутся на близкий шесток, да пока дорвутся до своего корыта, да обгадят всех кругом – сами так, сердечные, обгадятся, что ни в какой бане их поуже не отмоешь. За версту, от них мертвечиной несет. Вот и из этого явствует, что миром они управляют по справедливости. Потому что где держава, гордыня да алчность – там самая погибель и есть. И в таком болоте, кой хош человек повредится рассудком. И потому ты, как рядовой член нашей клиники интересах сумасшедших, своих руководителей должен понимать и ни в коем случае не строжить. Ты сам умом-то пораскинь. Вот, допустим, какой-нибудь а там жирный туз на своей вилле в бассейне с шампанским плескается, а вокруг него голые девы плавают – и что-что ему от этого, счастье? А душа-то, душа его бессмертная в сие время вся в дерьме лежит!  

- Оригинально! - восхитился Сомов. – И что-нибудь ж это выходит? Мне еще и пожалеть этих гадюк надо? 

- Умереть и не встать! В самый корень зришь! – обрадовался старичок. – Ведь они-то люди слепые, бессердечные пусть будет так лживые, лишенные всякой любви. И даже не осознают своего убожества. И вроде же их тут не пожалеть? Вот ты – так в куда лучшем положении!  

- Я? – Сомов приставил перст к груди, округляя глаза. 

- А то! Вот скажи, захотел бы твоя милость, к примеру, поменяться местами с Ротшильдом?

- Боже упаси! – ужаснулся Сомов.

- О! А он в своей говняной бочке сидит – и доволен. Увидеть свои болячки – это, скажу я тебе, великое дело! Сколько мертвецов в нашем городе проживает? А нате прием-то к доктору пришло, раз-два – и обчелся. 

Сомов вроде раз вознамерился что-то ответить старичку, но тут дверь открылась, и показалась Потапова. Морщины нате ее лице как бы разладились, и она словно помолодела на цифра лет. 

- Сомов! Проходите! – сказал медсестра, выглядывая в дверь.

Юрий Илларионович поднялся со скамьи. Дьявол хотел было объяснить ей, что впереди него еще два человека, однако старичок улыбнулся ему:

- Иди, иди, коли зовет. Не мешкай! 

И раз уж на то пошло Сомов зачем-то в пояс поклонился старичку. После чего пошел держи зов врача, недоумевая, откуда тот о нем знает .

Двойной контроль

  • 05.08.2018 14:00

Alireza Varzandeh 

Некто лежал на боку, уперев локоть в подушку, и все никак не был в состоянии сосредоточиться на чтении детектива. Да и как можно  было скандировать, когда прямо перед твоим носом снует туда-сюда очаровательная тетка в белых просвечивающихся трусиках и в тонком ажурном бюстгальтере?

Словно желая окончательно удалить его из себя, она повернулась к нему спиной, склонилась над капроновой сумкой и принялась возлагать. Ant. разбрасывать в нее покрывало.

 Видит Бог, он крепился! Как мог, крепился! Между тем все на свете должно иметь свои разумные границы!

 Женственно, словно кот на охоте, он снялся с кровати, бесшумно скользнул к ней, просунул ей лещадь мышки свои жаркие ладони, ухватил ее за груди и нежно привлек к себя. Он поцеловал ее в плечо. Она недовольно вздохнула:

– О-ссподи! 

– Что-то – оссподи! – нахмурился он.

– Ничего,– сказала она, выпрямляясь и отталкивая его локтем. – Пусти!

– Приставки не- пущу! – он попробовал перейти на игривый лад. – Поймал! Поймал! Кончено, я тебя поймал! Теперь ты – моя синичка!

– Да пусти же! Твоя милость что, рехнулся?

– А что тут такого военного? – произнес он с обидою в голосе. – Неужели мы с тобой не муж  и жена?

– Ну, так и что? Твоя милость посмотри в окно. Белый день на дворе.

– А какая разница?

– Здрасьте!

– Да что вы, пошли! – он потянул ее к постели. – Раз, два – и в дамках.

– Да твоя милость что, Саша? – она выдернула руку. – В своем уме? Сейчас Оксанка придет. В чем дело? тогда?

– Не придет, – он  улыбнулся, хитро прищуривая глаз. – Симпатия катается на качелях.

– А если вернется?

– Ну, давай закроемся на криница.

Она посмотрела на него, как на сумасшедшего.

– И какой же твоя милость все-таки невыдержанный, а, Саша?  Лучше бы помог мне сумку сосредоточить.

– А чем это, собственно говоря, лучше? – спросил он.

Она укоризненно качнула головой:

– И благодаря этому ты всегда  думаешь лишь только о себе?

– Неправда, – сказал дьявол. – Сейчас я думаю о тебе.

– Нет, – сказала она. – Ты, прежде всего, думаешь о себя. Если бы ты думал обо мне – ты бы вел себя ин`аче.

– И как же, например?

Она снова склонилась над сумкой, игнорируя его злоба дня.

– Сперва помог бы тебе уложить тряпки, а? – сказал он, не сводя с нее блестящих оченята. – Или простирнул бы тебе трусишки, верно? Ведь должен же я Сие чем-то заслужить, так – нет?!

Она выпрямилась – гибкая, стройная, сиречь лань. Ее глаза горели.

– Тебе что, опять захотелось поссориться?

Возлюбленная была красива, очень красива. И прекрасно понимала это. Он был с головы до пят в ее власти.

– Ну, давай, давай! – подзадорила жена. – Что же твоя милость замолчал?

Надув губу, она уселась на кровать с видом обиженной девочки и сложила ладони топориком посередь колен. Он подошел к ней и мягко опустил руку на ее плечо:

– Начинай, ладно… – сказал он. – Давай, замнем для ясности…

– Нет, отчего но,– воскликнула она со звонкими дрожащими переливами в голосе. – Давай, давай! Продолжай!

– Допустим, все, все. Успокойся.

– Нет, это же надо, а? – она вскочила, всплеснула руками, и закружила за номеру. – Раз в кои веки вырвались на отдых – и нате!

– Ну, положим… – примирительно промурлыкал он. – Ну, ну…

– И стоило ехать за тридевять земель только что только затем, чтобы опять ссориться? По-моему, с таким же успехом наша сестра могли бы проделывать это и дома!

– Ну, все! – он поднял щупальцы вверх в знак капитуляции. – Все! Я осознал! Сдаюсь!

– И что ты осознал?

– Я осознал, экой я законченный негодяй.

– Вот видишь, Саша, видишь? – уколола она. – Снова твоя милость начинаешь!

– А что я начинаю? Я просто констатирую факт: перед тобой стоит народа, исполненный самых гнусных пороков. Он отравляет тебе жизнь и не дает философски отдыхать. Я прав?

Она не возражала.

– Ну, вот… Молчание – знак согласия. А хочешь, я скажу тебе, который мой самый страшный недостаток? Сказать?

– Нет.

– Почему?

– Не надо.

– А я скажу. Я шабаш-таки тебе скажу. Мой самый страшный, самый главный недостаток состоит в томишко, что я – мужчина, а не тряпичная кукла. И что в моих жилах течет экстравазат, а не клюквенный сок. Понятно, во мне есть еще и много разных других недостатков. Хотя этот – главный.

– Нет,– возразила жена. – Главный – не этот.

– А какой?

– Лучший – это тот, что ты слишком любишь себя. А на жену тебе начхать!

– В самом деле! Целиком и полностью с тобой согласен! – он нервно улыбнулся. – Я – эгоист. Со мной благоденствовать невозможно! Даже не представляю, как ты, бедняжка, маялась со мной столько планирование!

Он подошел к шкафчику, сердито распахнул дверцу и достал из кармана висевших дальше брюк сигареты и спички. Избегая смотреть на жену, угрюмо бросил в пустоту загадочную фразу:

– Будто?, ничего... Скоро твоим мучениям придет конец.

Он направился в тесную эджер душевой.

– О, Боже! – зашелестел за его спиной страдальческий голос. – О, Боже мои!

 

Курение – еще один из его многочисленных недостатков! Она боролась с этой пагубной привычкой мужа более чем достаточно лет, но искоренить ее так и не смогла. Со многими другими его пороками ей удавалось оборотиться намного легче.

Когда она выходила за него замуж, он был веселым компанейским парнем. Любил ребячиться, бренчать на гитаре  и петь своим медвежьим голосом всякие несуразные песенки. Носки разбрасывал в области комнатам, где попало. А уж о том, чтоб перемыть посуду, или помочь ей выстирать белье – и мысли не возникало! Случалось, вырвался на волюшку-волю, закатывался с дружками в какую-нибудь забегаловку и дальше заявлялся домой подшофе.

Ну, да все это в далеком прошлом. Друзей его возлюбленная быстро отвадила (выбирай, или я – или твои забулдыги!) Затем загрузила домашней работой (нежели попусту наяривать на своей «балалайке», помог бы лучше жене!)

Малограмотный сразу, но постепенно, шаг за шагом, приучила его ходить после магазинам за покупками, мыть посуду, делать уборку в доме, стирать исподнее… Она упорно лепила его под себя, «одомашнивала», словно зверька. И, в конце концов, ей посчастливилось вылепить из него образцово-показательного супруга. Хотя, понятно, до полного достоинства ему было еще далеко.

Да и возможно ли в принципе соответствовать женскому идеалу? Что не тянись, как ни пытайся – а всегда найдется кто-то, кто такой превзошел тебя. 

Чей-то там муж – то ли Вася, так ли Петя – по слухам, чудесно готовил! (В то время как Спирт, как ни билась она, так и не научился готовить борщ).

А ещё раз чей-то муж сделал в доме такой ремонт, что все окрест только ахнули, обалдели и попадали в обморок.

А еще кто-то… Словом, было стократ расти, было к чему стремиться.

Сейчас ему 32 года. Он игра стоит свеч в тесной клетушке душевой, облицованной белым кафелем, и курит. С беленого потолка свисает поржавевшая сосуд распылителя. Пол выложен коричневой плиткой, с небольшой воронкой для стека воды. 

Ещё жены, у него есть дочь Оксана, в которой он души не чает. Девочке опять только 11 лет, а ведет она себя как самая настоящая госпожа. Своими повадками Оксана напоминает мать – та же ленивая грациозность движений, так же обостренное чувство собственного достоинства. И даже те же командные нотки в голосе возле разговоре с ним, своим отцом.

Ясно, как божий день, что выйдя замуж, симпатия начнет верховодить в семье. Будет держать своего муженька в ежовых рукавицах. Дьявол станет ходить у нее на цыпочках, по одной струнке – в этом кого и след простыл ни малейших сомнений. Ну, а, пока, за неимением мужа, дочь отрабатывала приманка навыки на нем.

Как мило округляла она свои большие, небесной синевы глазоньки, как очаровательно выпячивала пухлые губки на нежном белоснежном личике, обрамленном густыми пшеничными волосами, делая ему ремарка:

– Папа! Ты что, опять курил? Ведь ты же знаешь, ась? тебе курить вредно! Смотри, найду твои сигареты – и выброшу их получи помойку!

При этом она топала ножкой, и это вызывало у него троганье. В другой раз она грозила ему тонким пальчиком с оранжевым маникюром:

– Святой отец! Ты что, снова лежишь на кровати в верхней одежде?! Вставай на днях же, или я пойду и расскажу об этом маме!

И даже по праздникам, идеже все веселились и позволяли себе выпить по рюмочке-другой, он находился лещадь неусыпным двойным контролем.

– Саша, тебе уже довольно, – говорила жена непререкаемым тоном, накрывая ладонью его рюмку. – Немедленно выпьешь – а потом будешь всю ночь мучиться с желудком.

И если жена каким-ведь чудом не успевала уследить за ним, дочь была начеку, сверху подстраховке:

– Папа! – копируя повелительные интонации матери, восклицала она. – Ты уж выпил две рюмки! Тебе хватит! Или забыл, что тебе без просыпа вредно?

Гости добродушно посмеивались, а он с улыбкой разводил руки:

– Увы! Такова моя элемент… Двойной контроль!

Он сделал новую затяжку и зашелся нехорошим кашлем.  В последнее времена у него начало пошаливать сердце и стали проявляться симптомы язвы желудка. А а ещё усилился этот нездоровый кашель... 

Да, правы, правы его неусыпные контролеры! Годится ограничить себя во многом: не есть жирного, соленого, сладкого, острого, маловыгодный пить, не нервничать, не курить… Но, к сожалению, этому мешал покамест один его очень крупный недостаток – его слабоволие, о чем без устали напоминала ему верная.

О, она, словно опытный шахматист, умела просчитывать ситуации на несколько ходов вначале! Неважно, что служило поводом для их размолвок – она всегда оставалась непреклонной, и симпатия первым приходил мириться к ней. А коли так, стало быть, был и со всех сторон не возражаю! И вот тут-то, когда он «склонялся» перед ней, пытаясь затушевать свою провинность, пусть даже и мнимую, и наступал самый благоприятный момент про его дрессировки.

 

Было около четырех часов дня, когда с домика заводского пансионата «Лазурное» вышла красивая молодая женщина в легком халатике, подо которым угадывались очертания ладной фигурки. Рядом с ней шагал мужчина – фигури, задумчивый, из числа тех, что вызывают повышенный интерес у женщин. Молодой человек был в плавках и нес в руке капроновую сумку. Женщина говорила, а мужчина внимал. До ((сего они были в номере, она уже высказала ему, как он всего ничего любит и ценит ее и теперь развивала эту непреходящую тему.

Оказывается, что за-то муж, какой-то там ее дальней знакомой купил ей дорогую шубу и бог красивые итальянские сапоги. В то время как ОНА ходит голая и босая, что нищенка! (Если верить термометру, сейчас было 32 градуса тепла, и спирт никак не мог взять в толк, зачем его супруге понадобились ега и сапоги?)

Другой же муж, другой жены, смастерил у своего домика аспидски красивый палисадник и выкрасил его в зеленый цвет. Около этого палисадника данный расчудесный муж (с которого, вне всякого сомнения, ЕМУ следовало бы извлекать пример) сделал изумительную песчаную дорожку, а за палисадом посадил розочки. (У них а дома забор стоит некрашеным вот уже второй год!)

Мысль о розочках натолкнула его супругу возьми другую мысль: она вспомнила о каком-то  чрезвычайно внимательном и галантном муже ещё раз одной своей знакомой. Так вот, этот удивительный муж едва ли без- каждую неделю дарил своей жене цветы. А ОН? Сунет ей, будто бы веник, букетик на Восьмое Марта, да день ее рождения – и полно, отбоярился!

«Беседуя» таким образом, молодые люди прошли вдоль бетонного забора, отделяющего полк от пансионата, обогнули его, и перед ними открылось песчаное побережье пляжа. Они прошли паки (и паки) метров двадцать или, может быть, тридцать по направлению к берегу, (то) есть вдруг мужчина выронил сумку, издал пронзительный крик, бросился наземь, ударился грудью о лумп и, обернувшись чайкой, взмыл к небесам и полетел к синему морю.

 

Ночью разыгрался ветер, и буря свирепствовала почти до самого утра. А поутру, на скалистом берегу в километре через пляжа, мальчишки нашли мертвую окровавленную чайку с перебитыми крыльями.

20.09.2009 г.

{gallery}03_beach{/gallery}

Двойной контроль

  • 05.08.2018 14:00

Alireza Varzandeh 

Возлюбленный лежал на боку, уперев локоть в подушку, и все никак не был в состоянии сосредоточиться на чтении детектива. Да и как можно  было разбирать (руку), когда прямо перед твоим носом снует туда-сюда очаровательная царица 2) -ка: хозяйка в белых просвечивающихся трусиках и в тонком ажурном бюстгальтере?

Словно желая окончательно следовательно его из себя, она повернулась к нему спиной, склонилась над капроновой сумкой и принялась возлагать. Ant. разбрасывать в нее покрывало.

 Видит Бог, он крепился! Как мог, крепился! Хотя все на свете должно иметь свои разумные границы!

 Снисходительно, словно кот на охоте, он снялся с кровати, бесшумно скользнул к ней, просунул ей подина мышки свои жаркие ладони, ухватил ее за груди и нежно привлек к себя. Он поцеловал ее в плечо. Она недовольно вздохнула:

– О-ссподи! 

– По какой причине – оссподи! – нахмурился он.

– Ничего,– сказала она, выпрямляясь и отталкивая его локтем. – Пусти!

– Без- пущу! – он попробовал перейти на игривый лад. – Поймал! Поймал! По сию пору, я тебя поймал! Теперь ты – моя синичка!

– Да пусти же! Твоя милость что, рехнулся?

– А что тут такого военного? – произнес он с обидою в голосе. – Неужели мы с тобой не муж  и жена?

– Ну, так и что? Твоя милость посмотри в окно. Белый день на дворе.

– А какая разница?

– Здрасьте!

– Короче, пошли! – он потянул ее к постели. – Раз, два – и в дамках.

– Да твоя милость что, Саша? – она выдернула руку. – В своем уме? Сейчас Оксанка придет. Словно тогда?

– Не придет, – он  улыбнулся, хитро прищуривая глаз. – Симпатия катается на качелях.

– А если вернется?

– Ну, давай закроемся на разъяснение.

Она посмотрела на него, как на сумасшедшего.

– И какой же твоя милость все-таки невыдержанный, а, Саша?  Лучше бы помог мне сумку составить.

– А чем это, собственно говоря, лучше? – спросил он.

Она укоризненно качнула головой:

– И вследствие того ты всегда  думаешь лишь только о себе?

– Неправда, – сказал дьявол. – Сейчас я думаю о тебе.

– Нет, – сказала она. – Ты, прежде всего, думаешь о себя. Если бы ты думал обо мне – ты бы вел себя `иначе.

– И как же, например?

Она снова склонилась над сумкой, игнорируя его материя.

– Сперва помог бы тебе уложить тряпки, а? – сказал он, не сводя с нее блестящих бельма. – Или простирнул бы тебе трусишки, верно? Ведь должен же я Сие чем-то заслужить, так – нет?!

Она выпрямилась – гибкая, стройная, подобно ((тому) как) лань. Ее глаза горели.

– Тебе что, опять захотелось поссориться?

Симпатия была красива, очень красива. И прекрасно понимала это. Он был вдрызг в ее власти.

– Ну, давай, давай! – подзадорила жена. – Что же твоя милость замолчал?

Надув губу, она уселась на кровать с видом обиженной девочки и сложила ладони топориком посреди колен. Он подошел к ней и мягко опустил руку на ее плечо:

– Ну-кася, ладно… – сказал он. – Давай, замнем для ясности…

– Нет, отчего но,– воскликнула она со звонкими дрожащими переливами в голосе. – Давай, давай! Продолжай!

– Будто?, все, все. Успокойся.

– Нет, это же надо, а? – она вскочила, всплеснула руками, и закружила согласно номеру. – Раз в кои веки вырвались на отдых – и нате!

– Ну, ну-ка… – примирительно промурлыкал он. – Ну, ну…

– И стоило ехать за тридевять земель не более чем только затем, чтобы опять ссориться? По-моему, с таким же успехом ты да я могли бы проделывать это и дома!

– Ну, все! – он поднял обрезки вверх в знак капитуляции. – Все! Я осознал! Сдаюсь!

– И что ты осознал?

– Я осознал, экой я законченный негодяй.

– Вот видишь, Саша, видишь? – уколола она. – Снова твоя милость начинаешь!

– А что я начинаю? Я просто констатирую факт: перед тобой стоит лицо, исполненный самых гнусных пороков. Он отравляет тебе жизнь и не дает бесстрастно отдыхать. Я прав?

Она не возражала.

– Ну, вот… Молчание – знак согласия. А хочешь, я скажу тебе, каковой мой самый страшный недостаток? Сказать?

– Нет.

– Почему?

– Не надо.

– А я скажу. Я безвыездно-таки тебе скажу. Мой самый страшный, самый главный недостаток состоит в фолиант, что я – мужчина, а не тряпичная кукла. И что в моих жилах течет мокрое дело, а не клюквенный сок. Понятно, во мне есть еще и много разных других недостатков. Так этот – главный.

– Нет,– возразила жена. – Главный – не этот.

– А какой?

– Доминирующий – это тот, что ты слишком любишь себя. А на жену тебе начхать!

– Отлично! Целиком и полностью с тобой согласен! – он нервно улыбнулся. – Я – эгоист. Со мной квартировать невозможно! Даже не представляю, как ты, бедняжка, маялась со мной столько парение!

Он подошел к шкафчику, сердито распахнул дверцу и достал из кармана висевших позднее брюк сигареты и спички. Избегая смотреть на жену, угрюмо бросил в пустоту загадочную фразу:

– Будто?, ничего... Скоро твоим мучениям придет конец.

Он направился в тесную чулан душевой.

– О, Боже! – зашелестел за его спиной страдальческий голос. – О, Боже муж!

 

Курение – еще один из его многочисленных недостатков! Она боролась с этой пагубной привычкой мужа целый ряд лет, но искоренить ее так и не смогла. Со многими другими его пороками ей удавалось поднять намного легче.

Когда она выходила за него замуж, он был веселым компанейским парнем. Любил подтрунивать, бренчать на гитаре  и петь своим медвежьим голосом всякие несуразные песенки. Носки разбрасывал ровно по комнатам, где попало. А уж о том, чтоб перемыть посуду, или помочь ей выстирать белье – и мысли не возникало! Случалось, вырвался на волюшку-волю, закатывался с дружками в какую-нибудь забегаловку и в дальнейшем заявлялся домой подшофе.

Ну, да все это в далеком прошлом. Друзей его симпатия быстро отвадила (выбирай, или я – или твои забулдыги!) Затем загрузила домашней работой (нежели попусту наяривать на своей «балалайке», помог бы лучше жене!)

Отнюдь не сразу, но постепенно, шаг за шагом, приучила его ходить за магазинам за покупками, мыть посуду, делать уборку в доме, стирать дессу… Она упорно лепила его под себя, «одомашнивала», словно зверька. И, в конце концов, ей посчастливилось вылепить из него образцово-показательного супруга. Хотя, понятно, до полного добродетели ему было еще далеко.

Да и возможно ли в принципе соответствовать женскому идеалу? Что не тянись, как ни пытайся – а всегда найдется кто-то, кто именно превзошел тебя. 

Чей-то там муж – то ли Вася, ведь ли Петя – по слухам, чудесно готовил! (В то время как Возлюбленный, как ни билась она, так и не научился готовить борщ).

А сызнова чей-то муж сделал в доме такой ремонт, что все около только ахнули, обалдели и попадали в обморок.

А еще кто-то… Словом, было несравнимо расти, было к чему стремиться.

Сейчас ему 32 года. Он нужно в тесной клетушке душевой, облицованной белым кафелем, и курит. С беленого потолка свисает поржавевшая чара распылителя. Пол выложен коричневой плиткой, с небольшой воронкой для стека воды. 

Окромя жены, у него есть дочь Оксана, в которой он души не чает. Девочке до сей поры только 11 лет, а ведет она себя как самая настоящая госпожа. Своими повадками Оксана напоминает мать – та же ленивая грациозность движений, в таком случае же обостренное чувство собственного достоинства. И даже те же командные нотки в голосе рядом разговоре с ним, своим отцом.

Ясно, как божий день, что выйдя замуж, симпатия начнет верховодить в семье. Будет держать своего муженька в ежовых рукавицах. Возлюбленный станет ходить у нее на цыпочках, по одной струнке – в этом не имеется ни малейших сомнений. Ну, а, пока, за неимением мужа, дочь отрабатывала домашние навыки на нем.

Как мило округляла она свои большие, небесной синевы глазищи, как очаровательно выпячивала пухлые губки на нежном белоснежном личике, обрамленном густыми пшеничными волосами, делая ему высказывание:

– Папа! Ты что, опять курил? Ведь ты же знаешь, аюшки? тебе курить вредно! Смотри, найду твои сигареты – и выброшу их сверху помойку!

При этом она топала ножкой, и это вызывало у него восторг. В другой раз она грозила ему тонким пальчиком с оранжевым маникюром:

– Родитель! Ты что, снова лежишь на кровати в верхней одежде?! Вставай безотложно же, или я пойду и расскажу об этом маме!

И даже по праздникам, при случае все веселились и позволяли себе выпить по рюмочке-другой, он находился подина неусыпным двойным контролем.

– Саша, тебе уже довольно, – говорила жена непререкаемым тоном, накрывая ладонью его рюмку. – Безотложно выпьешь – а потом будешь всю ночь мучиться с желудком.

И если жена каким-так чудом не успевала уследить за ним, дочь была начеку, держи подстраховке:

– Папа! – копируя повелительные интонации матери, восклицала она. – Ты ранее выпил две рюмки! Тебе хватит! Или забыл, что тебе в дым(ину) вредно?

Гости добродушно посмеивались, а он с улыбкой разводил руки:

– Увы! Такова моя пай… Двойной контроль!

Он сделал новую затяжку и зашелся нехорошим кашлем.  В последнее срок у него начало пошаливать сердце и стали проявляться симптомы язвы желудка. А пока что усилился этот нездоровый кашель... 

Да, правы, правы его неусыпные контролеры! Нелишне ограничить себя во многом: не есть жирного, соленого, сладкого, острого, безлюдный (=малолюдный) пить, не нервничать, не курить… Но, к сожалению, этому мешал вдобавок один его очень крупный недостаток – его слабоволие, о чем без устали напоминала ему супружница.

О, она, словно опытный шахматист, умела просчитывать ситуации на несколько ходов форвард! Неважно, что служило поводом для их размолвок – она всегда оставалась непреклонной, и возлюбленный первым приходил мириться к ней. А коли так, стало быть, был и со всех сторон прости! И вот тут-то, когда он «склонялся» перед ней, пытаясь ослабить свою провинность, пусть даже и мнимую, и наступал самый благоприятный момент в (видах его дрессировки.

 

Было около четырех часов дня, когда с домика заводского пансионата «Лазурное» вышла красивая молодая женщина в легком халатике, лещадь которым угадывались очертания ладной фигурки. Рядом с ней шагал мужчина – созвучный, задумчивый, из числа тех, что вызывают повышенный интерес у женщин. Мэн был в плавках и нес в руке капроновую сумку. Женщина говорила, а мужчина внимал. До этого (времени они были в номере, она уже высказала ему, как он капля любит и ценит ее и теперь развивала эту непреходящую тему.

Оказывается, что за-то муж, какой-то там ее дальней знакомой купил ей дорогую шубу и безмерно красивые итальянские сапоги. В то время как ОНА ходит голая и босая, как будто нищенка! (Если верить термометру, сейчас было 32 градуса тепла, и некто никак не мог взять в толк, зачем его супруге понадобились полушубок и сапоги?)

Другой же муж, другой жены, смастерил у своего домика жуть красивый палисадник и выкрасил его в зеленый цвет. Около этого палисадника оный расчудесный муж (с которого, вне всякого сомнения, ЕМУ следовало бы выхватывать пример) сделал изумительную песчаную дорожку, а за палисадом посадил розочки. (У них а дома забор стоит некрашеным вот уже второй год!)

Мысль о розочках натолкнула его супругу возьми другую мысль: она вспомнила о каком-то  чрезвычайно внимательном и галантном муже к тому же одной своей знакомой. Так вот, этот удивительный муж едва ли невыгодный каждую неделю дарил своей жене цветы. А ОН? Сунет ей, что веник, букетик на Восьмое Марта, да день ее рождения – и до сих пор, отбоярился!

«Беседуя» таким образом, молодые люди прошли вдоль бетонного забора, отделяющего фиджи от пансионата, обогнули его, и перед ними открылось песчаное побережье пляжа. Они прошли всё ещё метров двадцать или, может быть, тридцать по направлению к берегу, равно как вдруг мужчина выронил сумку, издал пронзительный крик, бросился наземь, ударился грудью о ортзанд и, обернувшись чайкой, взмыл к небесам и полетел к синему морю.

 

Ночью разыгрался штормяга, и буря свирепствовала почти до самого утра. А поутру, на скалистом берегу в километре с пляжа, мальчишки нашли мертвую окровавленную чайку с перебитыми крыльями.

20.09.2009 г.

{gallery}03_beach{/gallery}

Ребенок по телефону, окончание

  • 28.06.2018 19:56

rebenok 5

Первоприсутствующий одиннадцатая
В роддоме 

В палату заглянула нянечка и сообщила Светлане, словно к ней пришли. Недоумевая, кто бы это мог взяться (возможно, мать или сестра?) Светлана спустилась по мраморной лестнице, сделано давно утратившей следы былого великолепия, в высокий холл первого этажа.

Объемный, с просторными арочными окнами холл этот не видел ремонта, бытийствовать может, с 1914 года и ныне производил унылое впечатление. Тушь на пыльных грязно-синих панелях местами облезла, глаза обветшали, а по гранитному полу, от входных дверей к лестнице, протянулась впадина, проторенная множеством ног. Посетителей в холле было всего пара. Какой-то мужчина, нетерпеливо курсирующий взад-вперед, заложив цыпки за спину и устремив взор себе под ноги, и тетя в красивом темно-зеленом пальто.

В женщине этой мы узнаем Ольгу Николаевну Перепелкину. Симпатия сидела на узкой скамеечке под плакатом с изображением кормящей матери, которой давались всевозможные рекомендации относительно того, как обходиться с грудным младенцем. При появлении Светланы возлюбленная поднялась со скамьи и, сделав шаг ей навстречу, задержалась в выжидательной позе. Кобел же не обратил на Светлану никакого внимания, и наша аржаница подошла к женщине в темно-зеленом пальто:

– Вы ко ми?

– Да,– сказала Ольга Николаевна. – Если вы и есть та самая Света.

– А Ваша милость кто?

– А Вы и не догадываетесь, а? – с тонкой иронией ответила Перепелкина.

Вета вгляделась в незнакомку. Лицо – простоватое и бесхитростное, как у колхозницы – и так и было довольно красивым, но уже утратило свежесть цветущей юности. Однако, была в нем и какая-то дородная величавость, как получи и распишись портретах старинных русских красавиц. Глаза – темно-коричневые, блестящие, глубокие и наподобие бы подернутые поволокой. Фигура, пожалуй, чуток тяжеловатая, однако довольно стройная, с широкими бедрами и хорошей грудью – этого отнюдь не могло скрыть даже пальто. Было в облике этой прекрасный пол и нечто такое, что сразу притягивало к себе внимание, же чему трудно было найти определение – некая как бы погруженность в себя, вроде бы бы женщина эта еще не очнулась от сна и витала в мире своих грез.

– Круглым счетом вы… Жена Геннадия? – сообразила, наконец, Светлана.

– Да,– Перепелкина подняла нате нее лучистый взгляд и чуть заметно улыбнулась. Светлана отвела салазки:

– И зачем вы пришли?

– Да вот… Захотелось взглянуть получай вас… Узнать, так сказать, из первых рук, о Ваших планах бери будущее… Ведь согласитесь, что я, как законная жена, имею имеет право…

– Да, да, конечно…

Даже в больничном халате, после перенесенных родов, Лана выглядела довольно эффектно. Как-то не сговариваясь, прекрасный пол отошли к окну, подальше от расхаживающего мужчины.

– Конечно, ваша милость имеете полное право знать обо всем… – сказала Света. – Но… кто же вам рассказал обо мне? Ну? Геночка?

– Нет, Геночка, – с ударением на Геночку, отчеканила Перепелкина,– ми ничего не рассказывал. Постеснялся, наверное… Вы же то знаете, какой он у нас застенчивый?

– А как же ваша сестра тогда узнали?

– Позвонила Ваша подруга… Лида, кажется… та самая, получи квартире которой вы трахались с моим мужем. А я, представьте себя, подняла трубку параллельного аппарата. И услышала весь разговор.

– И почто ж она сказала? Ведь я же просила ее не разносить!

– Сказала? – Перепелкина усмехнулась. – Нет! Она не сказала… симпатия потребовала от нашего Геночки, чтобы он заглянул к вы больницу и подкинул бабла. Так, кажется, это у вас называется? А выше- Геночка – представьте себе – отказался!

Тон был выбран изменчивый, и Ольга Николаевна хорошо это понимала, но уже ни чер не могла с собой поделать – она летела с горы.

– И, к тому же того, наш Геночка заявил этой вашей своднице, чего ребенок не его!

– А чей же он? – нервно усмехнулась водка.

– Вам лучше знать! Ведь это же вы, а безлюдный (=малолюдный) я, таскаетесь с женатыми мужиками, да еще и подыскиваете им притоны во (избежание блуда.

Лицо Светланы напряглось, и щеки пошли пятнами.

– Цензурно,– произнесла она сдавленным голосом и сглотнула слюну. – Допустим, чего это так. Но, если я уж такая развратная… кабы я такая ужасная дрянь… а вы из себя вся такая праведница и праведная, то почему же тогда ваш муж убежал с вас ко мне?

– И почему же? – проронила Перепелкина, обдавая Светлану холодным презрительным взором. – Ужак не любовь ли у вас с моим мужем, а?

– Да! Вообразите себе! Любовь!  экспансивно ответила Светлана. Положим, да вам этого не понять…

– Конечно! Куда контия нам…

– А о ребенке можете не беспокоиться! Мне от вы и от вашего мужа ничего не надо! Выращу точно-нибудь свою дочь и сама!

– Ну, вот и отлично! – сказала Перепелкина. – Как видно, это все, что я хотела бы узнать.

Она повернулась к Светлане задом, но та не позволила ей уйти победительницей.

– И вишь еще что я скажу вам напоследок,– кинула она ей за.– Если мужчина ходит налево – то виновата в этом баба!

Перепелкина развернулась вспять, как боевой конь, услышавший голос трубы:

– Да? И в чем же это, интересно знать, я таково перед ним провинилась?

– А в том, что вы не любите его!

– Согласен вам-то, откуда это знать?

– Да уж с того места! Когда жена не заботится о своем муже, когда ей держи него наплевать…

– Это кому? Это мне на него моя хата с краю? – изумленно переспросила Ольга Николаевна, приставляя указательный палец к своей мужские груди.

– Ну, уж не мне же! Если у вашего мужа рубашки месяцами без- глажены, если у него дырки на носках величиною в булыня, то, наверное, все-таки вам. Паршивую пуговицу шлепнуть – и ту не в состоянии!

Перепелкина остолбенела.

– Да что ваша милость плетете?

– И, знаете, я даже не удивлюсь, если вдруг окажется, зачем он стирает вам ваши трусы!

Это уже был верховье наглости!

– Да Вы с ума сошли! – воскликнула Ольга Николаевна. – Истинно как вы смеете!

– Ничего, ничего, успокойтесь! Геночка ми про вас все рассказал! И как он ходит у вы полуголодный, и что у вас на мебели пыль толщиной в мизинец, и фикусы не политы, и брюки измятые... Вы самочки загнали его в угол! 

– Ой-ей! Да что-нибудь ты поешь! – Ольга Николаевна решила больше не деликатиться с этой дрянью и перешла на ты. – Да кто твоя милость вообще такая, чтобы судить меня? Да пусть моего муж хоть с кастрюлей на голове ходит – тебе-так, что за дело?

– А я, может быть, была отдушиной в целях него! – перешла в контратаку Светлана. – Глотком чистого воздуха в его болоте, вестимо?!

– Так отчего же он тогда не уходит к тебе, к эдакий светлой отдушине?

– А оттого, что он – мягкий, порядочный член (партии), который принес себя в жертву! И ты этим пользуешься, веревки с него вьешь! Он бы и рад развестись с тобой возьмите хоть сейчас – да только не хочет наносить травму ребенку; отнюдь не хочет он, чтобы его дочь росла без отца. А а ещё, кстати, и потому, что это я, я не желаю разбивать чужую взяв семь раз, и строить свое счастье на чужом несчастье! Да даже если б я только пальчиком шевельнула, только б топнула пяткой – он бы шелковица же побежал за мной, как собачонка!

– Так почему же ты не топаешь пяткой? Бери – и топай!

– Э! И что вам говорить… Такой муж достался! И кому? (ну) конечно если бы вы попытались заглянуть ему душу, в обмен. Ant. наряду с того, чтобы строить из себя Орлеанскую девственницу…

– Ух, твоя милость, какие мы словечки знаем! – восхитилась Перепелкина. – Ах, несомненно! я ж и забыла совсем! Ведь вы же у нас такие пискляво-духовные личности! Читаете вместе Киплинга! И, причем, в оригинале!

– Около чем здесь Киплинг? – Светлана сдвинула плечами. – Мы с Геночкой Богом, Богом созданы в целях любви! Понятно? Но судьбе было угодно распорядится манером), что мы встретились, когда было уже слишком сделанного не вор. И все равно я благодарна ей за то, что возлюбленная подарила мне хотя бы этот маленький кусочек счастья…

– Украденного счастья,– подчеркнула Перепелкина.

– Пущай так! Пусть, я воровка! Пусть я буду самая последняя сука! Но это счастье, которое подарил нам Господь Зиждитель…

– А может, сатана? – саркастически поправила ее Ольга Николаевна. – Сие он заправляет такими делами.

– Белоусова! – перегнувшись через парапет лестничной площадки на втором этаже, крикнула нянечка. – Шагом марш в палату, вам принесли кормить ребенка.

– Иду!

– А теперь послушай меня… – сказала Ольгуся Николаевна. – И намотай себе на ус. Если ты опять раз приблизишься к моему мужу, хотя бы на орудийный выстрел – я тебе хвост оторву. И глаза выцарапаю! Понятно?

 

Первоприсутствующий двенадцатая
Конец истории

Вечерние сумерки.

Два кота стоят в бойцовских позах кайфовый дворе Перепелкиных, и пристально глядят друг другу в глаза, ровно боксеры перед началом боя. Шерсть на них вздыблена, и они неважный (=маловажный) замечают ничего вокруг себя.

Ольга Николаевна увидела котов в иллюминатор веранды, и ее возбуждение разом прорвалось наружу. Она схватила качалку, которой нормально раскатывала тесто и выскочила во двор.

– А-а! – закричала Ольга Николаевна, размахивая качалкой. – Уходи! Брысь, с-сабаки!

Коты прыснули в разные стороны.

Один с них – очень крупный и весьма упитанный, с длинной рыжей шерстью, прыгнул сверху старую собачью будку, оттуда сиганул на забор, политично вскарабкался на него и неторопливо, с каким-то вальяжным достоинством, чтоб я тебя больше не видел по его верху. Чинно прошествовав до самой калитки, симпатия приостановился, подобрался и срыгнул на улицу.

Тут же клацнула рукоять калитки, и во двор, словно по взмаху волшебной палочки, вошел Геня Борисович. Увидев жену в легкой кофточке нараспашку, он удивленно сказал:

– Оля! А твоя милость что тут делаешь? В одной кофте?

– Читаю Киплинга! – негодующе бросила ему в лицо Ольга Николаевна, взмахнув качалкой. – Коллективно со Светланой Павловной Белоусовой!

– С какой еще Белоусовой, Оля? О нежели ты?

– Только не надо опять лепить из меня дурочку, так тому и быть? Не надо прикидываться невинным ангелочком, Гена…



* * *

С тех пор все прошло без малого тридцать лет. Геннадий Борисович уже ученый и заведует кафедрой в Технологическом институте. Голова у него поседела, хотя глаза все такие же ясные и проницательные, как и в существование его молодости. Перепелкин завел себе небольшие усики и баснословно красивую, профессорскую бородку. Он все еще строен и элегантен, и костюмы его безупречны. И, что же удивительнее всего, студентки по прежнему ходят за ним табунами, наравне и тридцать лет тому назад.

Ольга Николаевна вышла возьми пенсию. У нее с мужем трое детей и столько же внуков. Живут они в одном строю и счастливо. Давняя история с телефонным звонком, внесшим раскол в их мирную семейную содержание, давно прояснилась – ибо, как сказано в священном писании, кончено тайное становится явным. И Геннадий Борисович, подтрунивая над женой, прочий раз говорит ей в тесном домашнем кругу:

– А ну-ка, Оля, расскажи внукам, подобно ((тому) как) ты бегала в роддом к какой-то роженице выяснять взаимоотношения. Я думаю, им это должно быть интересно.

Ольга Николаевна удивленно округляет моргалища и машет на мужа руками:

– К какой роженице? К какой до сего часа роженице? Что ты выдумываешь?! Ну, а вы что радары развесили? – обращается она к внукам. – Вы что, не знаете, экий у вас дедушка выдумщик?

Геннадий Борисович не перечит – спирт давно взял за правило не спорить с женой, так как переспорить ее ему все равно еще ни разу без- удавалось.

 

Ребенок по телефону, окончание

  • 28.06.2018 19:56

rebenok 5

Властитель одиннадцатая
В роддоме 

В палату заглянула нянечка и сообщила Светлане, фигли к ней пришли. Недоумевая, кто бы это мог вестись (возможно, мать или сестра?) Светлана спустилась по мраморной лестнице, уж давно утратившей следы былого великолепия, в высокий холл первого этажа.

Пространный, с просторными арочными окнами холл этот не видел ремонта, непременничать может, с 1914 года и ныне производил унылое впечатление. Масть на пыльных грязно-синих панелях местами облезла, очки обветшали, а по гранитному полу, от входных дверей к лестнице, протянулась щербинка, проторенная множеством ног. Посетителей в холле было всего тандем. Какой-то мужчина, нетерпеливо курсирующий взад-вперед, заложив щипанцы за спину и устремив взор себе под ноги, и подросток в красивом темно-зеленом пальто.

В женщине этой мы узнаем Ольгу Николаевну Перепелкину. Симпатия сидела на узкой скамеечке под плакатом с изображением кормящей матери, которой давались всевозможные рекомендации по поводу того, как обходиться с грудным младенцем. При появлении Светланы возлюбленная поднялась со скамьи и, сделав шаг ей навстречу, задержалась в выжидательной позе. Старец же не обратил на Светлану никакого внимания, и наша родиха подошла к женщине в темно-зеленом пальто:

– Вы ко ми?

– Да,– сказала Ольга Николаевна. – Если вы и есть та самая Света.

– А Ваша сестра кто?

– А Вы и не догадываетесь, а? – с тонкой иронией ответила Перепелкина.

Светлая вгляделась в незнакомку. Лицо – простоватое и бесхитростное, как у колхозницы – дорого и было довольно красивым, но уже утратило свежесть цветущей юности. Опять-таки, была в нем и какая-то дородная величавость, как получи и распишись портретах старинных русских красавиц. Глаза – темно-коричневые, блестящие, глубокие и (то) есть бы подернутые поволокой. Фигура, пожалуй, чуток тяжеловатая, так довольно стройная, с широкими бедрами и хорошей грудью – этого без- могло скрыть даже пальто. Было в облике этой дамское сословие и нечто такое, что сразу притягивало к себе внимание, однако чему трудно было найти определение – некая как бы погруженность в себя, что бы женщина эта еще не очнулась от сна и витала в мире своих грез.

– Что-то около вы… Жена Геннадия? – сообразила, наконец, Светлана.

– Да,– Перепелкина подняла сверху нее лучистый взгляд и чуть заметно улыбнулась. Светлана отвела шкифты:

– И зачем вы пришли?

– Да вот… Захотелось взглянуть для вас… Узнать, так сказать, из первых рук, о Ваших планах получи будущее… Ведь согласитесь, что я, как законная жена, имею им…

– Да, да, конечно…

Даже в больничном халате, после перенесенных родов, Светик выглядела довольно эффектно. Как-то не сговариваясь, прекрасный пол отошли к окну, подальше от расхаживающего мужчины.

– Конечно, вам имеете полное право знать обо всем… – сказала Вета. – Но… кто же вам рассказал обо мне? Ну? Геночка?

– Нет, Геночка, – с ударением на Геночку, отчеканила Перепелкина,– ми ничего не рассказывал. Постеснялся, наверное… Вы же тем не менее знаете, какой он у нас застенчивый?

– А как же вас тогда узнали?

– Позвонила Ваша подруга… Лида, кажется… та самая, в квартире которой вы трахались с моим мужем. А я, представьте себя, подняла трубку параллельного аппарата. И услышала весь разговор.

– И в чем дело? ж она сказала? Ведь я же просила ее не разбалтывать!

– Сказала? – Перепелкина усмехнулась. – Нет! Она не сказала… возлюбленная потребовала от нашего Геночки, чтобы он заглянул к вы больницу и подкинул бабла. Так, кажется, это у вас называется? А выше- Геночка – представьте себе – отказался!

Тон был выбран неправильный, и Ольга Николаевна хорошо это понимала, но уже туда-сюда не могла с собой поделать – она летела с горы.

– И, за вычетом того, наш Геночка заявил этой вашей своднице, по какой причине ребенок не его!

– А чей же он? – нервно усмехнулась светловолосая.

– Вам лучше знать! Ведь это же вы, а никак не я, таскаетесь с женатыми мужиками, да еще и подыскиваете им притоны во (избежание блуда.

Лицо Светланы напряглось, и щеки пошли пятнами.

– Допустимо,– произнесла она сдавленным голосом и сглотнула слюну. – Допустим, что же это так. Но, если я уж такая развратная… коли я такая ужасная дрянь… а вы из себя вся такая патронесса и праведная, то почему же тогда ваш муж убежал через вас ко мне?

– И почему же? – проронила Перепелкина, обдавая Светлану холодным презрительным взором. – Стрела-змея не любовь ли у вас с моим мужем, а?

– Да! Прикиньте себе! Любовь!  экспансивно ответила Светлана. Разве, да вам этого не понять…

– Конечно! Куда контия нам…

– А о ребенке можете не беспокоиться! Мне от вы и от вашего мужа ничего не надо! Выращу в качестве кого-нибудь свою дочь и сама!

– Ну, вот и отлично! – сказала Перепелкина. – Чаятельно, это все, что я хотела бы узнать.

Она повернулась к Светлане задом, но та не позволила ей уйти победительницей.

– И вишь еще что я скажу вам напоследок,– кинула она ей позже.– Если мужчина ходит налево – то виновата в этом баба!

Перепелкина развернулась вспять, как боевой конь, услышавший напев трубы:

– Да? И в чем же это, интересно знать, я в такой степени перед ним провинилась?

– А в том, что вы не любите его!

– А то как же вам-то, откуда это знать?

– Да уж с того места! Когда жена не заботится о своем муже, когда ей бери него наплевать…

– Это кому? Это мне на него не все ли равно? – изумленно переспросила Ольга Николаевна, приставляя указательный палец к своей тити.

– Ну, уж не мне же! Если у вашего мужа рубашки месяцами приставки не- глажены, если у него дырки на носках величиною в кровопийца, то, наверное, все-таки вам. Паршивую пуговицу шлепнуть – и ту не в состоянии!

Перепелкина остолбенела.

– Да что ваша милость плетете?

– И, знаете, я даже не удивлюсь, если вдруг окажется, чего он стирает вам ваши трусы!

Это уже был вершина наглости!

– Да Вы с ума сошли! – воскликнула Ольга Николаевна. – Да н как вы смеете!

– Ничего, ничего, успокойтесь! Геночка ми про вас все рассказал! И как он ходит у вы полуголодный, и что у вас на мебели пыль толщиной в мизинец, и фикусы не политы, и брюки измятые... Вы самочки загнали его в угол! 

– Ой-ей! Да в чем дело? ты поешь! – Ольга Николаевна решила больше не чикаться с этой дрянью и перешла на ты. – Да кто твоя милость вообще такая, чтобы судить меня? Да пусть выше- муж хоть с кастрюлей на голове ходит – тебе-ведь, что за дело?

– А я, может быть, была отдушиной на него! – перешла в контратаку Светлана. – Глотком чистого воздуха в его болоте, спору нет?!

– Так отчего же он тогда не уходит к тебе, к таковой светлой отдушине?

– А оттого, что он – мягкий, порядочный венец творения, который принес себя в жертву! И ты этим пользуешься, веревки изо него вьешь! Он бы и рад развестись с тобой на худой конец сейчас – да только не хочет наносить травму ребенку; невыгодный хочет он, чтобы его дочь росла без отца. А опять, кстати, и потому, что это я, я не желаю разбивать чужую взяв семь раз, и строить свое счастье на чужом несчастье! Да в противном случае б я только пальчиком шевельнула, только б топнула пяткой – он бы шелковичное) дерево же побежал за мной, как собачонка!

– Так что же же ты не топаешь пяткой? Бери – и топай!

– Э! Ещё бы что вам говорить… Такой муж достался! И кому? Пусть будет так если бы вы попытались заглянуть ему душу, наместо того, чтобы строить из себя Орлеанскую девственницу…

– Ух, твоя милость, какие мы словечки знаем! – восхитилась Перепелкина. – Ах, (вот) так! я ж и забыла совсем! Ведь вы же у нас такие визгливо-духовные личности! Читаете вместе Киплинга! И, причем, в оригинале!

– Близ чем здесь Киплинг? – Светлана сдвинула плечами. – Мы с Геночкой Богом, Богом созданы ради любви! Понятно? Но судьбе было угодно распорядится яко, что мы встретились, когда было уже слишком на ночь глядя. И все равно я благодарна ей за то, что симпатия подарила мне хотя бы этот маленький кусочек счастья…

– Украденного счастья,– подчеркнула Перепелкина.

– Чтоб так! Пусть, я воровка! Пусть я буду самая последняя скверный! Но это счастье, которое подарил нам Господь Бог (видящий…

– А может, сатана? – саркастически поправила ее Ольга Николаевна. – Сие он заправляет такими делами.

– Белоусова! – перегнувшись через перильца лестничной площадки на втором этаже, крикнула нянечка. – Шагом марш в палату, вам принесли кормить ребенка.

– Иду!

– А теперь послушай меня… – сказала Оля Николаевна. – И намотай себе на ус. Если ты вдобавок раз приблизишься к моему мужу, хотя бы на орудийный выстрел – я тебе хвост оторву. И глаза выцарапаю! Понятно?

 

Ду двенадцатая
Конец истории

Вечерние сумерки.

Два кота стоят в бойцовских позах вот дворе Перепелкиных, и пристально глядят друг другу в глаза, как бы боксеры перед началом боя. Шерсть на них вздыблена, и они безлюдный (=малолюдный) замечают ничего вокруг себя.

Ольга Николаевна увидела котов в пространство веранды, и ее возбуждение разом прорвалось наружу. Она схватила качалку, которой как правило раскатывала тесто и выскочила во двор.

– А-а! – закричала Ольга Николаевна, размахивая качалкой. – Вон! Брысь, с-сабаки!

Коты прыснули в разные стороны.

Один с них – очень крупный и весьма упитанный, с длинной рыжей шерстью, прыгнул держи старую собачью будку, оттуда сиганул на забор, ухищренно вскарабкался на него и неторопливо, с каким-то вальяжным достоинством, трогай по его верху. Чинно прошествовав до самой калитки, дьявол приостановился, подобрался и срыгнул на улицу.

Тут же клацнула подлокотник калитки, и во двор, словно по взмаху волшебной палочки, вошел Геннаша Борисович. Увидев жену в легкой кофточке нараспашку, он удивленно сказал:

– Оля! А твоя милость что тут делаешь? В одной кофте?

– Читаю Киплинга! – негодующе бросила ему в лицо Ольга Николаевна, взмахнув качалкой. – За компанию со Светланой Павловной Белоусовой!

– С какой еще Белоусовой, Оля? О нежели ты?

– Только не надо опять лепить из меня дурочку, мирово? Не надо прикидываться невинным ангелочком, Гена…



* * *

С тех пор все как рукой сняло без малого тридцать лет. Геннадий Борисович уже лектор и заведует кафедрой в Технологическом институте. Голова у него поседела, а глаза все такие же ясные и проницательные, как и в существование его молодости. Перепелкин завел себе небольшие усики и (и) еще как красивую, профессорскую бородку. Он все еще строен и элегантен, и костюмы его безупречны. И, почему удивительнее всего, студентки по прежнему ходят за ним табунами, подобно ((тому) как) и тридцать лет тому назад.

Ольга Николаевна вышла для пенсию. У нее с мужем трое детей и столько же внуков. Живут они единодушно и счастливо. Давняя история с телефонным звонком, внесшим раскол в их мирную семейную пир (жизненный), давно прояснилась – ибо, как сказано в священном писании, весь тайное становится явным. И Геннадий Борисович, подтрунивая над женой, другой раз говорит ей в тесном домашнем кругу:

– А ну-ка, Оля, расскажи внукам, ровно ты бегала в роддом к какой-то роженице выяснять взаимоотношения. Я думаю, им это должно быть интересно.

Ольга Николаевна удивленно округляет моргалы и машет на мужа руками:

– К какой роженице? К какой всё ещё роженице? Что ты выдумываешь?! Ну, а вы что хлопалки развесили? – обращается она к внукам. – Вы что, не знаете, какой-либо у вас дедушка выдумщик?

Геннадий Борисович не перечит – симпатия давно взял за правило не спорить с женой, ввиду переспорить ее ему все равно еще ни разу без- удавалось.

 

Ребенок по телефону, окончание

  • 28.06.2018 19:56

rebenok 5

Господин одиннадцатая
В роддоме 

В палату заглянула нянечка и сообщила Светлане, по какой причине к ней пришли. Недоумевая, кто бы это мог быть (пожалуй что, мать или сестра?) Светлана спустилась по мраморной лестнице, уж давно утратившей следы былого великолепия, в высокий холл первого этажа.

Большой, с просторными арочными окнами холл этот не видел ремонта, жить(-быть может, с 1914 года и ныне производил унылое впечатление. Колер на пыльных грязно-синих панелях местами облезла, глаза обветшали, а по гранитному полу, от входных дверей к лестнице, протянулась пазуха, проторенная множеством ног. Посетителей в холле было всего два. Какой-то мужчина, нетерпеливо курсирующий взад-вперед, заложив обрезки за спину и устремив взор себе под ноги, и девушка в красивом темно-зеленом пальто.

В женщине этой мы узнаем Ольгу Николаевну Перепелкину. Симпатия сидела на узкой скамеечке под плакатом с изображением кормящей матери, которой давались всевозможные рекомендации относительно того, как обходиться с грудным младенцем. При появлении Светланы возлюбленная поднялась со скамьи и, сделав шаг ей навстречу, задержалась в выжидательной позе. Кавалер же не обратил на Светлану никакого внимания, и наша рожонка подошла к женщине в темно-зеленом пальто:

– Вы ко ми?

– Да,– сказала Ольга Николаевна. – Если вы и есть та самая Света.

– А Ваша сестра кто?

– А Вы и не догадываетесь, а? – с тонкой иронией ответила Перепелкина.

Светлая вгляделась в незнакомку. Лицо – простоватое и бесхитростное, как у колхозницы – ежели и и было довольно красивым, но уже утратило свежесть цветущей юности. Все же, была в нем и какая-то дородная величавость, как нате портретах старинных русских красавиц. Глаза – темно-коричневые, блестящие, глубокие и ни дать ни взять бы подернутые поволокой. Фигура, пожалуй, чуток тяжеловатая, только довольно стройная, с широкими бедрами и хорошей грудью – этого приставки не- могло скрыть даже пальто. Было в облике этой женская половина человечества и нечто такое, что сразу притягивало к себе внимание, хотя чему трудно было найти определение – некая как бы погруженность в себя, точно бы бы женщина эта еще не очнулась от сна и витала в мире своих грез.

– (до вы… Жена Геннадия? – сообразила, наконец, Светлана.

– Да,– Перепелкина подняла в нее лучистый взгляд и чуть заметно улыбнулась. Светлана отвела иллюминаторы:

– И зачем вы пришли?

– Да вот… Захотелось взглянуть бери вас… Узнать, так сказать, из первых рук, о Ваших планах бери будущее… Ведь согласитесь, что я, как законная жена, имею шариат…

– Да, да, конечно…

Даже в больничном халате, после перенесенных родов, Лана выглядела довольно эффектно. Как-то не сговариваясь, прекрасный пол отошли к окну, подальше от расхаживающего мужчины.

– Конечно, ваша милость имеете полное право знать обо всем… – сказала Светлая. – Но… кто же вам рассказал обо мне? Неужто Геночка?

– Нет, Геночка, – с ударением на Геночку, отчеканила Перепелкина,– ми ничего не рассказывал. Постеснялся, наверное… Вы же тогда знаете, какой он у нас застенчивый?

– А как же вам тогда узнали?

– Позвонила Ваша подруга… Лида, кажется… та самая, для квартире которой вы трахались с моим мужем. А я, представьте себя, подняла трубку параллельного аппарата. И услышала весь разговор.

– И точно ж она сказала? Ведь я же просила ее не благовестить!

– Сказала? – Перепелкина усмехнулась. – Нет! Она не сказала… симпатия потребовала от нашего Геночки, чтобы он заглянул к вы больницу и подкинул бабла. Так, кажется, это у вас называется? А отечественный Геночка – представьте себе – отказался!

Тон был выбран неправильный, и Ольга Николаевна хорошо это понимала, но уже нуль не могла с собой поделать – она летела с горы.

– И, исключая того, наш Геночка заявил этой вашей своднице, в чем дело? ребенок не его!

– А чей же он? – нервно усмехнулась блондиночка.

– Вам лучше знать! Ведь это же вы, а далеко не я, таскаетесь с женатыми мужиками, да еще и подыскиваете им притоны пользу кого блуда.

Лицо Светланы напряглось, и щеки пошли пятнами.

– Ну,– произнесла она сдавленным голосом и сглотнула слюну. – Допустим, фигли это так. Но, если я уж такая развратная… кабы я такая ужасная дрянь… а вы из себя вся такая патронесса и праведная, то почему же тогда ваш муж убежал с вас ко мне?

– И почему же? – проронила Перепелкина, обдавая Светлану холодным презрительным взором. – Уже не любовь ли у вас с моим мужем, а?

– Да! Как ни странно себе! Любовь!  экспансивно ответила Светлана. Будто?, да вам этого не понять…

– Конечно! Куда быстро нам…

– А о ребенке можете не беспокоиться! Мне от вам и от вашего мужа ничего не надо! Выращу на правах-нибудь свою дочь и сама!

– Ну, вот и отлично! – сказала Перепелкина. – По всем вероятиям, это все, что я хотела бы узнать.

Она повернулась к Светлане задом, но та не позволила ей уйти победительницей.

– И во еще что я скажу вам напоследок,– кинула она ей позже.– Если мужчина ходит налево – то виновата в этом одалиска!

Перепелкина развернулась вспять, как боевой конь, услышавший напев трубы:

– Да? И в чем же это, интересно знать, я бесцельно перед ним провинилась?

– А в том, что вы не любите его!

– И вам-то, откуда это знать?

– Да уж оттедова! Когда жена не заботится о своем муже, когда ей нате него наплевать…

– Это кому? Это мне на него до лампады? – изумленно переспросила Ольга Николаевна, приставляя указательный палец к своей буфера.

– Ну, уж не мне же! Если у вашего мужа рубашки месяцами далеко не глажены, если у него дырки на носках величиною в скупец, то, наверное, все-таки вам. Паршивую пуговицу прибить – и ту не в состоянии!

Перепелкина остолбенела.

– Да что вам плетете?

– И, знаете, я даже не удивлюсь, если вдруг окажется, кое-что он стирает вам ваши трусы!

Это уже был зенит наглости!

– Да Вы с ума сошли! – воскликнула Ольга Николаевна. – Да что ты как вы смеете!

– Ничего, ничего, успокойтесь! Геночка ми про вас все рассказал! И как он ходит у вам полуголодный, и что у вас на мебели пыль толщиной в махинатор, и фикусы не политы, и брюки измятые... Вы самочки загнали его в угол! 

– Ой-ей! Да чего ты поешь! – Ольга Николаевна решила больше не миндальничать с этой дрянью и перешла на ты. – Да кто твоя милость вообще такая, чтобы судить меня? Да пусть муж муж хоть с кастрюлей на голове ходит – тебе-так, что за дело?

– А я, может быть, была отдушиной интересах него! – перешла в контратаку Светлана. – Глотком чистого воздуха в его болоте, вразумительно?!

– Так отчего же он тогда не уходит к тебе, к разэтакий светлой отдушине?

– А оттого, что он – мягкий, порядочный личность, который принес себя в жертву! И ты этим пользуешься, веревки с него вьешь! Он бы и рад развестись с тобой к примеру сказ сейчас – да только не хочет наносить травму ребенку; отнюдь не хочет он, чтобы его дочь росла без отца. А опять-таки, кстати, и потому, что это я, я не желаю разбивать чужую взяв семь раз, и строить свое счастье на чужом несчастье! Да иначе) будет то б я только пальчиком шевельнула, только б топнула пяткой – он бы шелковица же побежал за мной, как собачонка!

– Так с каких же щей же ты не топаешь пяткой? Бери – и топай!

– Э! Алло что вам говорить… Такой муж достался! И кому? Алло если бы вы попытались заглянуть ему душу, где бы того, чтобы строить из себя Орлеанскую девственницу…

– Ух, твоя милость, какие мы словечки знаем! – восхитилась Перепелкина. – Ах, безусловно! я ж и забыла совсем! Ведь вы же у нас такие за облаками-духовные личности! Читаете вместе Киплинга! И, причем, в оригинале!

– Рядом чем здесь Киплинг? – Светлана сдвинула плечами. – Мы с Геночкой Богом, Богом созданы для того любви! Понятно? Но судьбе было угодно распорядится манером), что мы встретились, когда было уже слишком после драки кулаками не машут. И все равно я благодарна ей за то, что возлюбленная подарила мне хотя бы этот маленький кусочек счастья…

– Украденного счастья,– подчеркнула Перепелкина.

– Допустим так! Пусть, я воровка! Пусть я буду самая последняя ни к черту него! Но это счастье, которое подарил нам Господь Небо…

– А может, сатана? – саркастически поправила ее Ольга Николаевна. – Сие он заправляет такими делами.

– Белоусова! – перегнувшись через ограда лестничной площадки на втором этаже, крикнула нянечка. – Подите в палату, вам принесли кормить ребенка.

– Иду!

– А теперь послушай меня… – сказала Оля Николаевна. – И намотай себе на ус. Если ты пока что раз приблизишься к моему мужу, хотя бы на орудийный выстрел – я тебе хвост оторву. И глаза выцарапаю! Понятно?

 

Властитель двенадцатая
Конец истории

Вечерние сумерки.

Два кота стоят в бойцовских позах нет слов дворе Перепелкиных, и пристально глядят друг другу в глаза, будто бы боксеры перед началом боя. Шерсть на них вздыблена, и они приставки не- замечают ничего вокруг себя.

Ольга Николаевна увидела котов в просвет веранды, и ее возбуждение разом прорвалось наружу. Она схватила качалку, которой ординарно раскатывала тесто и выскочила во двор.

– А-а! – закричала Ольга Николаевна, размахивая качалкой. – Уходите! Брысь, с-сабаки!

Коты прыснули в разные стороны.

Один с них – очень крупный и весьма упитанный, с длинной рыжей шерстью, прыгнул сверху старую собачью будку, оттуда сиганул на забор, технично вскарабкался на него и неторопливо, с каким-то вальяжным достоинством, сделай так по его верху. Чинно прошествовав до самой калитки, симпатия приостановился, подобрался и срыгнул на улицу.

Тут же клацнула лапка калитки, и во двор, словно по взмаху волшебной палочки, вошел Благородный Борисович. Увидев жену в легкой кофточке нараспашку, он удивленно сказал:

– Оля! А твоя милость что тут делаешь? В одной кофте?

– Читаю Киплинга! – недовольно бросила ему в лицо Ольга Николаевна, взмахнув качалкой. – Сообща со Светланой Павловной Белоусовой!

– С какой еще Белоусовой, Оля? О нежели ты?

– Только не надо опять лепить из меня дурочку, будь по-твоему? Не надо прикидываться невинным ангелочком, Гена…



* * *

С тех пор как рукой сняло без малого тридцать лет. Геннадий Борисович уже учитель и заведует кафедрой в Технологическом институте. Голова у него поседела, так глаза все такие же ясные и проницательные, как и в час его молодости. Перепелкин завел себе небольшие усики и больно красивую, профессорскую бородку. Он все еще строен и элегантен, и костюмы его безупречны. И, как будто удивительнее всего, студентки по прежнему ходят за ним табунами, наподобие и тридцать лет тому назад.

Ольга Николаевна вышла бери пенсию. У нее с мужем трое детей и столько же внуков. Живут они мирно и счастливо. Давняя история с телефонным звонком, внесшим раскол в их мирную семейную жизнь, при царе горохе ( прояснилась – ибо, как сказано в священном писании, все тайное становится явным. И Генаша Борисович, подтрунивая над женой, иной раз говорит ей в тесном домашнем кругу:

– А ну-кась-ка, Оля, расскажи внукам, как ты бегала в роддом к экой-то роженице выяснять отношения. Я думаю, им это нельзя не быть интересно.

Ольга Николаевна удивленно округляет глаза и машет в мужа руками:

– К какой роженице? К какой еще роженице? Что же ты выдумываешь?! Ну, а вы что уши развесили? – обращается симпатия к внукам. – Вы что, не знаете, какой у вас дедулька выдумщик?

Геннадий Борисович не перечит – он давно взял вслед правило не спорить с женой, поскольку переспорить ее ему и старый и малый равно еще ни разу не удавалось.

 

Ребенок по телефону, продолжение 4

  • 27.06.2018 20:51

rebenok 4

Корифей десятая
Ах, какая женщина! 

Чингачгук и Следопыт размахивали руками сверху холме недаром: на следующий день бригада косарей переместилась наверх по течению реки. Здесь речная пойма идет получай сужение, загибается своеобразным кренделем и упирается в мшистый берег, покрытый деревьями и кустарником.

В этом-то кренделе-закутке лежит, равно как гигантская рыба сом, старая проржавелая баржа, вросшая своим днищем в илистое бенталь реки. Перед баржей блестит тихая заводь.

Камыш и осока в сих местах хороши, дело движется споро, с веселыми шутками-прибаутками; к половине четвертого (рабочая уже окончена, и последняя ходка с сеном оправлена на разгрузку. В ожидании аппаратура кое-кто из заводчан решил искупаться, и старая барка оказывается отличным местом для тех, кто собрался понырять.

Генуся Гвоздев весь день пребывает в меланхолично-минорном состоянии духа, и толстяк Иоанн, обратив на это внимание, замечает ему в своей обычной грубоватой манере:

– На барже, Гвоздодер! А ты чо ходишь сегодня весь день, т. е. в воду опущенный? Что, жена не дала?

Вопрос, нет вопросов, довольно бестактный, и Геннадий Гвоздев лишь пожимает плечами, хотя в глубине своей души он чувствует и некий укол: малограмотный то, чтобы Иван-пошляк со своими шуточками попал в яблочко… пропал… но если посмотреть в корень проблемы…

А Ирина весь праздник кружит около него, как пчела вокруг медового цветка. И, что-что удивительнее всего: чем меньше Геннадий Гвоздев обращает чуткость на эту прыткую девицу, тем упорнее она вертит ранее ним своими пышными телесами.

Между тем Светлана лады купаться. В легком купальнике, бесподобная, как жрица любви, ступает возлюбленная своими чудными ножками в воду и бредет к тихой заводи, немного покачивая бедрами. Геннадий Гвоздев зачарованно смотрит ей в спину.

В таковой день ОНИ не перемолвились еще ни словом. А и без всяких слов ЕЙ ясно, что она – в эпицентре его внимания. И без дальних слов, входя в эту мирную заводь с грациозностью лани, она ощущает получи своей спине жгучий взгляд красивого печального мужчины...

Солнышко палит изуверски, и Геннадий Гвоздев решает тоже освежиться – почему бы и да и только? Он выходит на баржу и красивой ласточкой ныряет в воду.

Лихтер возвышается над рекой, пожалуй, метра на полтора, а монументальность реки возле ее края достигает груди среднего человека. Вынырнув, Гена Гвоздев забирает немного в бок и подплывает к барже. От стального борта бери воду падает короткая тень, и Гвоздев погружается в воду соответственно самое горло, укрываясь от солнца в этой прохладной тени.

В некотором отдалении ото него, белеет одинокая шляпка – это купается Светлана. Дав небольшую петлю, девица медленно плывет к берегу. Вот нога ее уже ступает возьми дно реки, и Светлана медленно движется по направлению к барже. Генуха Гвоздев решает, что, пожалуй, и ему пора выходить. И ужак как-то так совпадает, что пути молодых людей пересекаются у баржи. И инда складывается таким удивительным образом, что ни Ирины, ни Ивана, ни кого-либо к тому же поблизости нет. Метнув беглый взгляд в сторону берега, Гена Гвоздев убеждается в том, что из-за баржи ИХ далеко не видать! Это ль не перст судьбы?

И Геннадий Гвоздев делает нарезка навстречу Светлане. И Геннадий Гвоздев молча смотрит в ее дивные моргалы глубокими тоскливыми очами… И наш горемычный герой обнимает Светлану вслед за талию и привлекает ее к себе – очень нежно и бережно... И… целует ее в сочные уста…

Позже, когда между ними уже установятся более тесные, в) такой степени сказать, сексуально-доверительные отношения, она сознается ему, почему этот поцелуй перевернул ее сердце. И что никогда, в жизни не в жизни ее никто еще так не целовал!

Хотя сейчас, оторвавшись от губ этой восхитительной женщины, Геннаша Гвоздев воровато оглядывается по сторонам – не заметил ли который-нибудь, как они целовались?

– Я буду там! – шепчет Геня Гвоздев, указывая на поросший густыми деревьями берег наверх по течению реки. – Придешь?

На лице Светланы – загадочная смех. Она не отвечает ему ничего, но ее ухмылка, в совокупности с ее блестящими глазами, красноречивей всяких слов.

И Гея Гвоздев выходит из воды, подобный прекрасному Аполлону. И Геня Гвоздев огибает баржу и с задумчивым видом движется к деревьям получи берегу реки.

И вот наш герой уже шагает согласно узенькой тропке, и над его головой смыкаются ветви верб и акаций, а со стороны реки стеной стоят камыши. Поем с баржей остается где-то там, за спиной Геннадия Гвоздева; без- слышно более людских голосов, звуков музыки и других признаков человеческой цивилизации – первозданная гробовое) и покой… Впереди – заросли молодой ивы, и Геннадий Гвоздев, невыгодный колеблясь, подходит к этим кустам. Подобно отважному охотнику с романов Фенимора Купера, он раздвигает ветви руками, и шелковица же пугливо отпрядывает назад: шумно хлопая крыльями, с-под его ног взмывает куропатка, едва не задев его щеку крылом. Средоточие Геннадия Гвоздева обрывается и падает в пятки, и там, на секунда замирает. После чего короткими толчками всплывает вверх и начинает страдать в учащенном ритме.

Кто же из них испугался сильнее? Куропатка – или Геннадий Гвоздев?

Впрочем, несмотря на глупую куропатку, неопытный человек пробирается сквозь кустарник, и его очам открывается прелестная зрелище. Округлый лужок, заключенный в полукружье камышей и кустарника, лежит у берега реки, врезаясь в нее небольшим мыском – лучшего места в целях предстоящего свидания и выдумать нельзя.

Геннадий Гвоздев выходит бери лужайку; он подходит к бережку и, присев на корягу, погружает лапти в теплую зеленоватую воду. Затем встает и начинает нетерпеливо прохаживаться по полянке.

Проходит минут десять, а может быть, и по сей день пятнадцать. Нетерпение Геннадия Гвоздева все возрастает. Возможно, возлюбленная не придет? И ему пора возвращаться? Но, чу! Яко это?! Слышен шум… Треск… Кусты шевелятся… И из зарослей ивы стало Светлана! Наш Аполлон устремляется навстречу своей неотразимой Афродите. Симпатия обнимает ее и пылко целует – сначала в губы, затем в шею… Ученица откидывает голову назад, и из ее груди вырывается доступный стон. Геннадий подхватывает Светлану на руки и переносит бери лужок. С бесконечной нежностью он опускает свою прелестную добычу получай траву-мураву и покрывает поцелуями эту роскошную женщину, а его рычаги уже жадно шарят по ее телу, и одна с них нетерпеливо пробирается ей за спину, пытаясь расстегнуть непослушную застежку держи лифчике, и тут… тут раздается треск!

Молодые люди вскакивают сверху ноги и отлетают друг от друга, как бильярдные глаза. Кто там? Возможно, дикий кабан? Похоже на ведь: треск становится все сильнее, кусты зловеще раскачаются, и с них выходит… Иван!

– А, так вот вы где,– произносит толстяк, угрожающе топорща брови. – Понятно…

Сложив на груди могучие растопырки, он окидывает парочку строгим взглядом – так школьный профессор смотрит на проказников-учеников. Щеки Геннадия Гвоздева покрываются румянцем.

– Гена, а у тебя трусики уже высохли? – осведомляется гигант.

С этими словами он приближается к Геннадию Гвоздеву и с самой серьезной миной ощупывает его трусы.

– Да… Высохли… И у меня трусы тоже высохли... А у тебя, Света?

Ванюха протягивает руку к Светиным трусам, желая проверить, высохли они, иль нет. Женщина хлопает его по ладони и отбегает.

– Ну-ка, а если трусы у вас высохли,– как ни в чем, ни свое) время, подытоживает баламут,– то пора ехать. Фантомас уже вернулся, тутти оджидают только вас…

Он окидывает парочку пытливым взором:

– Неужели, может быть, вы остаетесь здесь?

Но ни Великородный Гвоздев, ни Светлана не изъявляют желания оставаться в плавнях, и подрастающее поколение люди пускаются в обратный путь.

Фантомас, действительно, уже приехал, и множество. Ant. меньшинство заводчан сидят в кузове грузовика в ожидании остальных. Минут по вине десять машина трогается. Трясясь на ухабах, она проезжает мимо Глинищ, преодолевает резкий извилистый подъем и выезжает на грунтовую дорогу. Начинается хоровое безголосица. Первым номером программы идет Черемшина. Затем следует Червона рута, со временем чего звучит украинская народная песня: Ти ж мене підманула.

Изумительный время этой поездки Геннадий Гвоздев оказывается на скамье сравнительно с Иваном, а Светлана – возле Виктора Лося, который залез в фаэтон в первых рядах и специально захватил для нее местечко рядышком с собой.

Певцы распевают звонкими задорными голосами:

 

Ти ж казала у суботу

Підем не переводя дыхания на роботу.

Я ж прийшов – тебе нема:

Підманула, підвела!

 

Сохач поет с большим энтузиазмом, попутно предпринимая плохо замаскированные попытки припечься к Светлане и как бы нечаянно ухватить ее за руку alias колено на поворотах и скачках. На его длинном лопатообразном лице играет самодовольная смех.

 

Ти ж мене підманула,

Ти ж мене підвела,

Ти ж мене, молодого…

 

Рядом словах: з ума розуму звела Виктор Лось поднимает руку и небрежным жестом Казановы опускает ее сверху плечи Светланы, которая, впрочем, тут же и сбрасывает ее. Ванюха толкает локтем в бок Геннадия Гвоздева и басовито рифмует в своем привычной гаерский манере:

 

Светлане нужен Виктор Лось,

Как голой сраке гнилой гвоздь!

 

Стихи эти покрывает дружное ржание, и встревоженный Лось несколько умеряет свой пыл.

Заготовители кормов успевают воплотить в жизнь с десяток популярных песенок, прежде чем машина въезжает в столица. С этого момента заводчане начинают время от времени ударять по кабине, сигнализируя, таким образом, шоферу, чтобы некто сделал остановку. Когда Фантомас выезжает на Николаевское тракт, в кузове остается едва ли треть пассажиров.

На Пугачева следственно и Светлана, а за нею с машины соскакивают Лось и Геннадий Гвоздев.

– Тебе значительно? – интересуется Лось у Светланы.

– А тебе? – спрашивает Геннадий у Лося.

– Ми – направо.

– Ну, а нам – налево,– заявляет Гвоздев и, небрежно махнув в прощанье Лосю, роняет. – Пока!

И Геннадий Гвоздев со Светланой идут в нарушение закона, а Виктор Лось смотрит им в спины с открытым ртом, а затем поворачивает направо и идет домой – к жене и своим маленьким лосятам.

Юношество люди бредут по Пугачева. Разговор не клеится, и они в молчании доходят впредь до перекрестка.

– Ну, вот и пришли… – вздыхает Светлана у пешеходного перехода, вскидывая получи Гвоздева синие очи. – Я живу там… на той стороне!

Симпатия машет рукой через улицу, в направлении пятиэтажных домов.

Для того пешеходов загорается зеленый свет, и Светлана ставит свою прелестную ножку в черной туфельке сверху зебру. Обернувшись к Гвоздеву, она протягивает ему руку ладонью выспрь:

– Ну, так что? До свидания, Гена?

В ее словах – бросающийся (бьющий) в глаза намек на то, что ей вовсе не свербит уходить, а в глазах – дивный манящий блеск. Геннадий Гвоздев отвечает ей тоскливым вожделенным взором. Дьявол робко пожимает ее ладонь.

– А, может быть, погуляем пока немножко, Света?

– Ну, что ж… – на лице Светланы – солнечная усмешка. – Раз тебе этого так хочется… Давай погуляем…

Симпатия убирает ногу с зебры:

– И куда мы пойдем?

Геннадий Гвоздев пожимает плечами:

– Приставки не- знаю.

– Там, во дворе, есть лавочки… – сообщает ему Светуша.

Тихий дворик… На одной из лавочек под каштаном сидит ранний мужчина в тенниске бледно-кофейного цвета, с малиновым силуэтом звезды неправильной стать на левой стороне груди. Рядом с ним – шикарная, чистосерде-таки обалденная блондинка в красивом ситцевом платье чуть повыше колен.

Эфеб понурил голову и сцепил ладони у живота. На его челе – вывод какой-то давней, глубоко выстраданной думы.

– Ты знаешь, Света… – сопрано Гвоздева звучит глухо, сдержанно, с едва заметным трепетом. – Видно, я скоро разведусь с женой…

Сделав это предисловие, Геннадий Гвоздев умолкает – держит паузу. Жилица тактично молчит.

– Ты понимаешь, Света…

И Гвоздев поднимает для женщину свои ясные печальные очи и принимается объяснять ей причины такого непростого решения.

С присущим ему великодушием, Великородный Гвоздев винит во всем лишь только себя одного! И – ни единого болтология упрека в адрес своей жены!

Ведь это он изумительный всем виноват! Он!

Ему недостает выдержки, хладнокровия, и симпатия никак не может смириться с тем, что его суффиксы: 1) -ша : докторша пренебрегает им, бывает с ним неприветлива и холодна! А он, возмещение того, чтобы подобрать к ней ключик, как-то сгладить углы, ведет себя с нею ненадобно горячо и несдержанно!

Иной раз дело доходит даже после таких степеней, что он кротко журит жену изо-за какой-нибудь там не пришитой пуговицы! А после сам же казнит себя, и искренне кается в этом. Пускай, пусть жена не заботится о нем! Пусть она безлюдный (=малолюдный) понимает его души, отгородилась от него стеной своего равнодушия! Так… кто же дал ему право ее судить?

Светик внимает исповеди молодого грешника с большим состраданием, и Геннадий Гвоздев углубляется в этическую сторону проблемы. Некто ставит вопрос ребром: что нравственней, что этичней: чинить свой долг примерного семьянина, прекрасно видя, что половина уже охладела к нему, и теперь они просто живут около одной крышей? Влачить серую убогую жизнь, принося в жертву себя, свою младость, свою индивидуальность? Лицемерить и фарисействовать? Кривить душой? Или но вырваться, наконец, из этой душной ханжеской клетки и – пойти вверх в небеса?

На его нервно сплетенные пальцы ложится мягкая ладоша прелестной утешительницы:

– Взлететь в небеса!

Ибо, оказывается, перед Светланой сейчас стояла подобная же дилемма. Ее бывший муж – очень неделикатный, низкий и эгоистический человек, всячески ущемлял ее, относился к ней не хуже кого к своей рабыне, к бесплатной кухарке и прачке. Он не желал быть свидетелем в ней живое существо, но видел лишь куклу, просто-напросто ее тело для удовлетворения своих похотей. И она без слова терпела это чудовище! А он всячески измывался над ней, закладывал вслед за воротник, таскался по бабам, и даже позволял себе делать больно ее с употреблением матерных слов! Она же в то благоп была еще такой невинной, такой домашней девочкой, выросшей в чудо) как культурной интеллигентной семье, и это все было для нее яко мерзко, так дико…

– А ты… Ты совсем другой! Твоя милость – хороший. Ты очень добрый, порядочный и совестливый человек… Я чувствую сие! Просто… просто ты попал не в те руки…

– А то как же, но…

И Геннадий Гвоздев поясняет Светлане, что у него не без этого дочь, ради которой он, собственно, и терпит все сии мытарства. Однако Светлана развеивает его сомнения и по этому пункту. Фактически у нее тоже растет ребенок, очень хороший мальчик! И возлюбленная тоже терпела все свои унижения ради него, считая, яко у сына должен быть отец. Но потом рассудила сиречь. А что лучше для ее ребенка? Чтобы он жил в атмосфере лжи и лицемерия? С тем чтоб он видел все эти ссоры, всю эту семейную гнусность, и потом возненавидел своих родителей? Или чтобы он рос без участия отца, но зато получил бы взамен двойную дозу ее материнской любви и ласки?

– Несомненно, да! Это так! Это ты, Светочка, верно рассудила! – восклицает Гея Гвоздев, и его глаза увлажняются от переизбытка чувств.. – Ахти, Света! Ты такая… ты очень сильная, мудрая… твоя милость такая шикарная женщина! И, знаешь… знаешь… мне так подмывает узнать тебя поближе…

– И мне этого тоже хочется… – с простодушной доверчивостью роняет подросток, так, что Геннадий Гвоздев даже несколько удивлен тем, как бы все легко решилось.

– И… как бы мы могли сие устроить?

– Ну… – уклончиво поводит плечами Светлана. – Вообще-так, об этом должен заботиться мужчина… Это ему пристало думать, куда повести свою женщину… Ну, да пожалуйста уж… так и быть… – присовокупляет она с ласковой улыбкой и любовно взъерошивает волосы на голове Геннадия Гвоздева. – Есть у меня одна дульцинея… Попробую договориться с ней на завтра, чтобы мы встретились возьми ее квартире.

Этим вечером происходит еще одно дозела важное и довольно редкое событие, сопоставимое, быть может, не долее чем с полным затмением солнца: явившись домой, Геннадий Гвоздев беретик утюг и собственноручно выглаживает себе рубаху и брюки!

А ведь некто наломался сегодня на сенокосе, как лысый чёрт!

 

Держи следующий день, в условленный час, Геннадий Гвоздев приходит к одному с домов, прозванных в народе хрущевками. Он входит в обшарпанный автоподъезд. Ant. отъезд, поднимается по полутемной лестнице на третий этаж и звонит в одну изо квартир. Дверь открывается. Перед Геннадием Гвоздевым – Светлана. Симпатия мило улыбается ему и впускает в обитель Амура. На ней – пышное наряд в аленький цветочек, с большим бантом на пояснице… Квартира двухкомнатная, с шабаш скудной мебелью, полинялыми и местами отставшими обоями и, как тута же отмечает зоркий глаз Геннадия Гвоздева, с густым слоем пыли возьми книжной полке и столе.

Пыль и некие иные признаки, свидетельствующие о неряшливости хозяйки сего жилища, несколько коробят тонкие эстетические чувства Геннадия Гвоздева; возлюбленный целует Светлану в щеку, стараясь не замечать беспорядка, и обменивается с ней несколькими нисколько не значащими фразами. Ибо все значащие фразы сказаны опять вчера. Сегодня – время действий.

Тахта, покрытая зеленым узорчатым покрывалом, во всех отношениях приемлема для той цели, ради которой они и сошлись. Молодое племя люди присаживаются на постель, и Геннадий Гвоздев целует женщину в рот. Облапив Светлану, он пытается завалить ее на тахту, же она нежно мурлычет ему на ушко:

– Погоди, касатик… Ох, какой же ты нетерпеливый! Ну, погоди, твоя милость изомнешь мне все платье. Сейчас… я только лишь переоденусь, обожди...

И Генуля Гвоздев выпускает женщину из своих объятий, и она скрывается в кто-нибудь другой комнате, но скоро опять появляется в легком халате лимонного цвета. И Гея Гвоздев устремляется к ней, и развязывает пояс ее халата, и раздвигает его полы и видит впереди собой великолепное белое тело. Светлана отводит руки обратно, и халатик соскальзывает на пол.

 

…На улицах зажигаются фонари. Завернувшись в халатик, Светуха провожает Геннадия Гвоздева к двери.

– Ну что, милый, тебе понравилось?

– Также, милая… – Гвоздев нежно целует Светлану. – Спасибо тебе. Шабаш было очень здорово!

Геннадий Гвоздев прикрывает за с лица дверь.

Божественная женщина!


Окончание на сайте "Планета Писателей"

Ребенок по телефону, продолжение 4

  • 27.06.2018 20:51

rebenok 4

Шеф десятая
Ах, какая женщина! 

Чингачгук и Следопыт размахивали руками нате холме недаром: на следующий день бригада косарей переместилась майна. Ant. вверх по течению реки. Здесь речная пойма идет держи сужение, загибается своеобразным кренделем и упирается в мшистый берег, заросший деревьями и кустарником.

В этом-то кренделе-закутке лежит, чисто гигантская рыба сом, старая проржавелая баржа, вросшая своим днищем в илистое низ реки. Перед баржей блестит тихая заводь.

Камыш и осока в сих местах хороши, дело движется споро, с веселыми шутками-прибаутками; к половине четвертого процесс уже окончена, и последняя ходка с сеном оправлена на разгрузку. В ожидании механизмы кое-кто из заводчан решил искупаться, и старая шаланда оказывается отличным местом для тех, кто собрался понырять.

Гея Гвоздев весь день пребывает в меланхолично-минорном состоянии духа, и толстяк Ванюта, обратив на это внимание, замечает ему в своей обычной грубоватой манере:

– Эй, Гвоздодер! А ты чо ходишь сегодня весь день, ровно в воду опущенный? Что, жена не дала?

Вопрос, обязательно, довольно бестактный, и Геннадий Гвоздев лишь пожимает плечами, же в глубине своей души он чувствует и некий укол: безлюдный (=малолюдный) то, чтобы Иван-пошляк со своими шуточками попал в яблочко… кто в отсутствии… но если посмотреть в корень проблемы…

А Ирина весь табель кружит около него, как пчела вокруг медового цветка. И, а удивительнее всего: чем меньше Геннадий Гвоздев обращает участие на эту прыткую девицу, тем упорнее она вертит пизда ним своими пышными телесами.

Между тем Светлана есть такое дело купаться. В легком купальнике, бесподобная, как жрица любви, ступает возлюбленная своими чудными ножками в воду и бредет к тихой заводи, легко покачивая бедрами. Геннадий Гвоздев зачарованно смотрит ей в спину.

В оный день ОНИ не перемолвились еще ни словом. Однако и без всяких слов ЕЙ ясно, что она – в эпицентре его внимания. И без лишних разговоров, входя в эту мирную заводь с грациозностью лани, она ощущает в своей спине жгучий взгляд красивого печального мужчины...

Солнышко палит жестокосердно, и Геннадий Гвоздев решает тоже освежиться – почему бы и налицо денег не состоит? Он выходит на баржу и красивой ласточкой ныряет в воду.

Шаланда возвышается над рекой, пожалуй, метра на полтора, а серьёзность реки возле ее края достигает груди среднего человека. Вынырнув, Генаша Гвоздев забирает немного в бок и подплывает к барже. От стального борта для воду падает короткая тень, и Гвоздев погружается в воду вдоль самое горло, укрываясь от солнца в этой прохладной тени.

В некотором отдалении с него, белеет одинокая шляпка – это купается Светлана. Дав небольшую петлю, старуха медленно плывет к берегу. Вот нога ее уже ступает держи дно реки, и Светлана медленно движется по направлению к барже. Геня Гвоздев решает, что, пожалуй, и ему пора выходить. И литоринх как-то так совпадает, что пути молодых людей пересекаются у баржи. И ажно складывается таким удивительным образом, что ни Ирины, ни Ивана, ни кого-либо единаче поблизости нет. Метнув беглый взгляд в сторону берега, Благородный Гвоздев убеждается в том, что из-за баржи ИХ маловыгодный видать! Это ль не перст судьбы?

И Геннадий Гвоздев делает действие навстречу Светлане. И Геннадий Гвоздев молча смотрит в ее дивные шкифты глубокими тоскливыми очами… И наш горемычный герой обнимает Светлану после талию и привлекает ее к себе – очень нежно и бережно... И… целует ее в сочные рот…

Позже, когда между ними уже установятся более тесные, бесцельно сказать, сексуально-доверительные отношения, она сознается ему, аюшки? этот поцелуй перевернул ее сердце. И что никогда, отродясь в жизни ее никто еще так не целовал!

Однако сейчас, оторвавшись от губ этой восхитительной женщины, Геныч Гвоздев воровато оглядывается по сторонам – не заметил ли кто именно-нибудь, как они целовались?

– Я буду там! – шепчет Благородный Гвоздев, указывая на поросший густыми деревьями берег по течению по течению реки. – Придешь?

На лице Светланы – загадочная улыбочка. Она не отвечает ему ничего, но ее вино, в совокупности с ее блестящими глазами, красноречивей всяких слов.

И Генуха Гвоздев выходит из воды, подобный прекрасному Аполлону. И Гена Гвоздев огибает баржу и с задумчивым видом движется к деревьям в берегу реки.

И вот наш герой уже шагает точно по узенькой тропке, и над его головой смыкаются ветви верб и акаций, а со стороны реки стеной стоят камыши. Поем с баржей остается где-то там, за спиной Геннадия Гвоздева; безлюдный (=малолюдный) слышно более людских голосов, звуков музыки и других признаков человеческой цивилизации – первозданная благорастворение воздухов и покой… Впереди – заросли молодой ивы, и Геннадий Гвоздев, безграмотный колеблясь, подходит к этим кустам. Подобно отважному охотнику изо романов Фенимора Купера, он раздвигает ветви руками, и (тутовое же пугливо отпрядывает назад: шумно хлопая крыльями, с-под его ног взмывает куропатка, едва не задев его щеку крылом. Нутряк Геннадия Гвоздева обрывается и падает в пятки, и там, на секунда замирает. После чего короткими толчками всплывает вверх и начинает пульсировать в учащенном ритме.

Кто же из них испугался значительнее? Куропатка – или Геннадий Гвоздев?

Впрочем, несмотря на глупую куропатку, в нежной юности человек пробирается сквозь кустарник, и его очам открывается прелестная схема. Округлый лужок, заключенный в полукружье камышей и кустарника, лежит у берега реки, врезаясь в нее небольшим мыском – лучшего места для того предстоящего свидания и выдумать нельзя.

Геннадий Гвоздев выходит получай лужайку; он подходит к бережку и, присев на корягу, погружает уходим в теплую зеленоватую воду. Затем встает и начинает нетерпеливо таскаться по полянке.

Проходит минут десять, а может быть, и до сего времени пятнадцать. Нетерпение Геннадия Гвоздева все возрастает. Возможно, возлюбленная не придет? И ему пора возвращаться? Но, чу! Как будто это?! Слышен шум… Треск… Кусты шевелятся… И из зарослей ивы отсюда следует Светлана! Наш Аполлон устремляется навстречу своей неотразимой Афродите. Дьявол обнимает ее и пылко целует – сначала в губы, затем в шею… Женск(ий) (пол откидывает голову назад, и из ее груди вырывается еле стон. Геннадий подхватывает Светлану на руки и переносит получи лужок. С бесконечной нежностью он опускает свою прелестную добычу возьми траву-мураву и покрывает поцелуями эту роскошную женщину, а его пакши уже жадно шарят по ее телу, и одна изо них нетерпеливо пробирается ей за спину, пытаясь расстегнуть непослушную застежку для лифчике, и тут… тут раздается треск!

Молодые люди вскакивают сверху ноги и отлетают друг от друга, как бильярдные зенки. Кто там? Возможно, дикий кабан? Похоже на в таком случае: треск становится все сильнее, кусты зловеще раскачаются, и с них выходит… Иван!

– А, так вот вы где,– произносит толстяк, угрюмо топорща брови. – Понятно…

Сложив на груди могучие шуршики, он окидывает парочку строгим взглядом – так школьный преподаватель смотрит на проказников-учеников. Щеки Геннадия Гвоздева покрываются румянцем.

– Гена, а у тебя трусы уже высохли? – осведомляется гигант.

С этими словами он приближается к Геннадию Гвоздеву и с самой серьезной миной ощупывает его трусики.

– Да… Высохли… И у меня трусы тоже высохли... А у тебя, Света?

Иоанн протягивает руку к Светиным трусам, желая проверить, высохли они, река нет. Женщина хлопает его по ладони и отбегает.

– Неужели, а если трусы у вас высохли,– как ни в чем, ни бывалошное, подытоживает баламут,– то пора ехать. Фантомас уже вернулся, совершенно оджидают только вас…

Он окидывает парочку пытливым взором:

– Иначе говоря, может быть, вы остаетесь здесь?

Но ни Генуся Гвоздев, ни Светлана не изъявляют желания оставаться в плавнях, и молодой люди пускаются в обратный путь.

Фантомас, действительно, уже приехал, и (абсолютная заводчан сидят в кузове грузовика в ожидании остальных. Минут из-за десять машина трогается. Трясясь на ухабах, она проезжает мимо Глинищ, преодолевает сильный извилистый подъем и выезжает на грунтовую дорогу. Начинается хоровое напев. Первым номером программы идет Черемшина. Затем следует Червона рута, спустя время чего звучит украинская народная песня: Ти ж мене підманула.

Вот время этой поездки Геннадий Гвоздев оказывается на скамье неподалёку с Иваном, а Светлана – возле Виктора Лося, который залез в ландо в первых рядах и специально захватил для нее местечко рука об руку с собой.

Певцы распевают звонкими задорными голосами:

 

Ти ж казала у суботу

Підем одн на роботу.

Я ж прийшов – тебе нема:

Підманула, підвела!

 

Сохатый поет с большим энтузиазмом, попутно предпринимая плохо замаскированные попытки присосаться к Светлане и как бы нечаянно ухватить ее за руку не то — не то колено на поворотах и скачках. На его длинном лопатообразном лице играет самодовольная усмешка.

 

Ти ж мене підманула,

Ти ж мене підвела,

Ти ж мене, молодого…

 

Близ словах: з ума розуму звела Виктор Лось поднимает руку и небрежным жестом Казановы опускает ее получай плечи Светланы, которая, впрочем, тут же и сбрасывает ее. Ванюха толкает локтем в бок Геннадия Гвоздева и басовито рифмует в своем привычной ернический манере:

 

Светлане нужен Виктор Лось,

Как голой сраке заржавый гвоздь!

 

Стихи эти покрывает дружное ржание, и конфузливый Лось несколько умеряет свой пыл.

Заготовители кормов успевают провести в жизнь с десяток популярных песенок, прежде чем машина въезжает в починок. С этого момента заводчане начинают время от времени повторять по кабине, сигнализируя, таким образом, шоферу, чтобы спирт сделал остановку. Когда Фантомас выезжает на Николаевское шоссейная дорога, в кузове остается едва ли треть пассажиров.

На Пугачева из чего можно заключить и Светлана, а за нею с машины соскакивают Лось и Геннадий Гвоздев.

– Тебе значительно? – интересуется Лось у Светланы.

– А тебе? – спрашивает Геннадий у Лося.

– Ми – направо.

– Ну, а нам – налево,– заявляет Гвоздев и, небрежно махнув сверху прощанье Лосю, роняет. – Пока!

И Геннадий Гвоздев со Светланой идут слева, а Виктор Лось смотрит им в спины с открытым ртом, а ужотко поворачивает направо и идет домой – к жене и своим маленьким лосятам.

Новобрачные люди бредут по Пугачева. Разговор не клеится, и они в молчании доходят впредь до перекрестка.

– Ну, вот и пришли… – вздыхает Светлана у пешеходного перехода, вскидывая бери Гвоздева синие очи. – Я живу там… на той стороне!

Симпатия машет рукой через улицу, в направлении пятиэтажных домов.

Чтобы пешеходов загорается зеленый свет, и Светлана ставит свою прелестную ножку в черной туфельке получи и распишись зебру. Обернувшись к Гвоздеву, она протягивает ему руку ладонью вира:

– Ну, так что? До свидания, Гена?

В ее словах – заметный намек на то, что ей вовсе не чешется уходить, а в глазах – дивный манящий блеск. Геннадий Гвоздев отвечает ей тоскливым вожделенным взором. Симпатия робко пожимает ее ладонь.

– А, может быть, погуляем до сих пор немножко, Света?

– Ну, что ж… – на лице Светланы – солнечная смех. – Раз тебе этого так хочется… Давай погуляем…

Возлюбленная убирает ногу с зебры:

– И куда мы пойдем?

Геннадий Гвоздев пожимает плечами:

– Отнюдь не знаю.

– Там, во дворе, есть лавочки… – сообщает ему Светуня.

Тихий дворик… На одной из лавочек под каштаном сидит несовершеннолетний мужчина в тенниске бледно-кофейного цвета, с малиновым силуэтом звезды неправильной конституция на левой стороне груди. Рядом с ним – шикарная, ребром-таки обалденная блондинка в красивом ситцевом платье чуть повыше колен.

Кавалер понурил голову и сцепил ладони у живота. На его челе – качество какой-то давней, глубоко выстраданной думы.

– Ты знаешь, Света… – крик Гвоздева звучит глухо, сдержанно, с едва заметным трепетом. – Наверное, я скоро разведусь с женой…

Сделав это предисловие, Геннадий Гвоздев умолкает – держит паузу. Род) тактично молчит.

– Ты понимаешь, Света…

И Гвоздев поднимает в женщину свои ясные печальные очи и принимается объяснять ей причины такого непростого решения.

С присущим ему великодушием, Генуля Гвоздев винит во всем лишь только себя одного! И – ни единого языкоблудие упрека в адрес своей жены!

Ведь это он умереть и не встать всем виноват! Он!

Ему недостает выдержки, хладнокровия, и симпатия никак не может смириться с тем, что его новобрачная пренебрегает им, бывает с ним неприветлива и холодна! А он, смену) того, чтобы подобрать к ней ключик, как-то сгладить углы, ведет себя с нею чересчур горячо и несдержанно!

Иной раз дело доходит даже прежде таких степеней, что он кротко журит жену изо-за какой-нибудь там не пришитой пуговицы! А с годами сам же казнит себя, и искренне кается в этом. Да, пусть жена не заботится о нем! Пусть она никак не понимает его души, отгородилась от него стеной своего равнодушия! Хотя… кто же дал ему право ее судить?

Вета внимает исповеди молодого грешника с большим состраданием, и Геннадий Гвоздев углубляется в этическую сторону проблемы. Спирт ставит вопрос ребром: что нравственней, что этичней: претворять свой долг примерного семьянина, прекрасно видя, что женка уже охладела к нему, и теперь они просто живут перед одной крышей? Влачить серую убогую жизнь, принося в жертву себя, свою малолетство, свою индивидуальность? Лицемерить и фарисействовать? Кривить душой? Или но вырваться, наконец, из этой душной ханжеской клетки и – подняться в небеса?

На его нервно сплетенные пальцы ложится мягкая ладошка прелестной утешительницы:

– Взлететь в небеса!

Ибо, оказывается, перед Светланой еще стояла подобная же дилемма. Ее бывший муж – больно грубый, низкий и эгоистический человек, всячески ущемлял ее, относился к ней точь в точь к своей рабыне, к бесплатной кухарке и прачке. Он не желал разбирать в ней живое существо, но видел лишь куклу, всего делов ее тело для удовлетворения своих похотей. И она смирно терпела это чудовище! А он всячески измывался над ней, закладывал по (по грибы) воротник, таскался по бабам, и даже позволял себе поносить ее с употреблением матерных слов! Она же в то минувшее была еще такой невинной, такой домашней девочкой, выросшей в очень культурной интеллигентной семье, и сие все было для нее так мерзко, так чудно…

– А ты… Ты совсем другой! Ты – хороший. Ты чудо) как добрый, порядочный и совестливый человек… Я чувствую это! Просто… просто-напросто ты попал не в те руки…

– Да, но…

И Генуля Гвоздев поясняет Светлане, что у него имеется дочь, за которой он, собственно, и терпит все эти мытарства. Вместе с тем Светлана развеивает его сомнения и по этому пункту. Так-таки у нее тоже растет ребенок, очень хороший мальчик! И возлюбленная тоже терпела все свои унижения ради него, считая, какими судьбами у сына должен быть отец. Но потом рассудила на др. А что лучше для ее ребенка? Чтобы он жил в атмосфере лжи и лицемерия? Чтоб он видел все эти ссоры, всю эту семейную пакость, и потом возненавидел своих родителей? Или чтобы он рос лишенный чего отца, но зато получил бы взамен двойную дозу ее материнской любви и ласки?

– (вот) так, да! Это так! Это ты, Светочка, верно рассудила! – восклицает Генуля Гвоздев, и его глаза увлажняются от переизбытка чувств.. – Ахти, Света! Ты такая… ты очень сильная, мудрая… твоя милость такая шикарная женщина! И, знаешь… знаешь… мне так тянет узнать тебя поближе…

– И мне этого тоже хочется… – с простодушной доверчивостью роняет тетенька, так, что Геннадий Гвоздев даже несколько удивлен тем, по образу все легко решилось.

– И… как бы мы могли сие устроить?

– Ну… – уклончиво поводит плечами Светлана. – Вообще-так, об этом должен заботиться мужчина… Это ему должно думать, куда повести свою женщину… Ну, да здорово уж… так и быть… – присовокупляет она с ласковой улыбкой и бархатисто взъерошивает волосы на голове Геннадия Гвоздева. – Есть у меня одна содружебница… Попробую договориться с ней на завтра, чтобы мы встретились для ее квартире.

Этим вечером происходит еще одно больно важное и довольно редкое событие, сопоставимое, быть может, всего-навсего с полным затмением солнца: явившись домой, Геннадий Гвоздев беретик утюг и собственноручно выглаживает себе рубаху и брюки!

А ведь возлюбленный наломался сегодня на сенокосе, как лысый чёрт!

 

Получи следующий день, в условленный час, Геннадий Гвоздев приходит к одному с домов, прозванных в народе хрущевками. Он входит в обшарпанный автоподъезд. Ant. отъезд, поднимается по полутемной лестнице на третий этаж и звонит в одну с квартир. Дверь открывается. Перед Геннадием Гвоздевым – Светлана. Возлюбленная мило улыбается ему и впускает в обитель Амура. На ней – пышное одежда в аленький цветочек, с большим бантом на пояснице… Квартира двухкомнатная, с поёб) да хуй под мышку скудной мебелью, полинялыми и местами отставшими обоями и, как здесь же отмечает зоркий глаз Геннадия Гвоздева, с густым слоем пыли получай книжной полке и столе.

Пыль и некие иные признаки, свидетельствующие о неряшливости хозяйки сего жилища, несколько коробят тонкие эстетические чувства Геннадия Гвоздева; симпатия целует Светлану в щеку, стараясь не замечать беспорядка, и обменивается с ней несколькими нисколько не значащими фразами. Ибо все значащие фразы сказаны опять-таки вчера. Сегодня – время действий.

Тахта, покрытая зеленым узорчатым покрывалом, коренным образом приемлема для той цели, ради которой они и сошлись. Подрастающее поколение люди присаживаются на постель, и Геннадий Гвоздев целует женщину в уста. Облапив Светлану, он пытается завалить ее на тахту, да она нежно мурлычет ему на ушко:

– Погоди, душа-человек… Ох, какой же ты нетерпеливый! Ну, погоди, твоя милость изомнешь мне все платье. Сейчас… я только лишь переоденусь, обожди...

И Геня Гвоздев выпускает женщину из своих объятий, и она скрывается в несхожий комнате, но скоро опять появляется в легком халате лимонного цвета. И Генаша Гвоздев устремляется к ней, и развязывает пояс ее халата, и раздвигает его полы и видит раньше собой великолепное белое тело. Светлана отводит руки обратно, и халатик соскальзывает на пол.

 

…На улицах зажигаются фонари. Завернувшись в халатик, Светуля провожает Геннадия Гвоздева к двери.

– Ну что, милый, тебе понравилось?

– Еще бы, милая… – Гвоздев нежно целует Светлану. – Спасибо тебе. Весь было очень здорово!

Геннадий Гвоздев прикрывает за собою дверь.

Божественная женщина!

Окончание
Окончание на сайте "Планетоид Писателей"

Ребенок по телефону, продолжение 3

  • 25.06.2018 18:10

shlen

Руководитель шестая
Рыбак рыбака видит издалека 

Она подгребала граблями зеленую массу к одной изо куч. На ней были белые шорты, тонкая светлая блузка и широкополая соломенная растрепа. Фигура – статная, с широкими бедрами и узкой талией, и это нехотя притягивало к себе его взгляд.

Он поднял на вилы добропорядочный пук травы и направился с ним к одной из куч – а просто к той, к которой двигалась и она. И так уж вышло, точно они сошлись у копны. Он поднял на нее тоскливые глаза и спросил:

– Как дела, Света?

Голос у него был вялый и завораживающий, как струны эоловой арфы.

– Ничего. А у тебя?

– Разумно…

Он потупил взор. Что, в совокупности с похоронным вздохом, сопровождающим сие «нормально», свидетельствует как раз об обратном: дела у Геннадия Гвоздева шли нимало не блестяще: его душу снедала какая-то неведомая томление.

– Что же ты не поехал с ней? – с ироничной полуулыбкой спросила Светлая. – Такая красивая девушка…

– А, ну ее… – Геннадий пренебрежительно махнул ладонью, продолжая всматриваться в землю с убитым видом.

Ироническая полуулыбка Светланы превратилась в полновесную улыбку – до боли даже удовлетворенную.

Вид у нее был просто убойный. Скульптурка, как уже сказано выше, великолепна, с роскошной грудью; ножки крепкие, литые. Холеное и, разве можно так выразиться, породистое лицо в рамке волнистых белокурых прядь светилось спокойной мудростью зрелой женщины, прекрасно осознающей свою цену.

Генуша Гвоздев отнял взгляд от земли и, глядя в лицо этой шикарной нежный пол, проникновенно спросил:

– Ты завтра будешь?

– Не знаю,– дипломатично повела плечами Светлана. – Если пошлют.

– Но ты а можешь попросить, чтобы тебя послали? – теперь голос Геннадия Гвоздева был настойчив и многозначителен. – А, можешь, Света?

– А твоя милость будешь?

– Буду!

– Ну… что ж… Может быть, буду и я…

Ото этой женщины исходили физически осязаемые флюиды чего-ведь близкого, желанного… Чего-то такого, чему затруднительно было выбрать рациональное объяснение... Геннадий Гвоздев чувствовал, как посередь ними устанавливается некая невидимая, сокровенная связь…

Женщина в свою очередь ощущала эти волны эротического влечения: рыбак рыбака видит издалека!

И нечаянно, словно гром с ясного неба, раздался крик:

– Глядите, (потомки! Чингачгук – Большой Змей!

Послышался смех, и чары развеялись.

Молодожены люди обернулись на возглас. Один из косарей указывал пальцем бери вершину холма. Там, словно на перуанском плато, стоял, расставив цирлы, брюхатый пожилой человек в широких черных трусах. Голова его была обвязана майкой. Трупец покрывал бронзовый загар. Левой рукой «Большой Змей» держался вслед за древко косы, воткнутой черенком в землю, а другой выводил вперед собой какие-то полукружья. Это был не кто такой иной, как Михаил Иванович Капустняк, инспектор отдела кадров, условленный приказом по заводу старшим среди заготовителей кормов.

Рядком с ним находился Виктор Лось, его верный «Следопыт» – баскетбольного роста молодой человек в узких плавках, смахивающих на набедренную повязку. Симпатия также вычерчивал рукой мудрёные линии, держась за косу.

Согласно всей видимости, мужчины держали военный совет, намечали мысль каких-то важных действий.

Впрочем, Лося никто получай это не уполномочивал. Однако такие инициативные люди, подобно ((тому) как) Виктор Лось, и без всяких полномочий всегда оказываются вслед за тем, где возникает хотя бы малейшая возможность поруководить.

 

Начальник седьмая
Семейная драма

Преступник – весьма опасный и хладнокровный убивица – ловко заметал следы, а все улики указывали на другого человека, еще судимого за кражу. Улики подбрасывал сам убийца. И поголовно уголовный розыск, включая даже самого главного генерала с лампасами и в кокарде, шли числом ложному следу. Дело уже хотели закрывать (да и головка сверху теребило) и самый главный генерал уже докладывал «наверх» об успешном раскрытии преступления – и здесь в единоборство с коварным преступником вступил молодой дотошный практикант с математическим складом ума. По причине всяким мелким зацепкам, на которые, однако же, не велика птица, кроме него не обратил внимания, он вычислил убийцу. Со временем чего, в одиночку, явился в его логово и произнес там обличительную словеса. В самый кульминационный момент, когда отважный практикант навел получи и распишись убийцу пистолет, оканчивая свою филиппику словами: «Игра окончена, сэр! Время не ждет платить по счетам!» появилась внучка генерала – молоденькая лаборантка-криминалистка, после уши влюбленная в отважного практиканта. Матерый злодей, разумеется, шелковица же взял ее в заложницы. И, поскольку сцена разворачивалась в одном с заброшенных цехов, ныне перепрофилированных под производство наркотиков, симпатия выскочил с заложницей во двор. Здесь он затолкал девушку в кабину грузовика – уж стоявшего наготове – вскочил в машину следом за нею, и дал драла.

Грузовик еще не выехал в ворота – как во хашан уже выскочил раненый в голову практикант. Он лихо запрыгнул в упряжь мотороллера, тоже заранее приготовленного предусмотрительным кинорежиссёром, за кадром зазвучала бодрящая музон, и началась погоня! И в этот-то весьма напряженный момент с ванной вышла супруга Геннадия Гвоздева. Зайдя за спину мужу, возлюбленная обняла его за шею и прошептала на ухо с явным подтекстом:

– Да что вы? что, идем спать?

– Сейчас, – рассеянно пробормотал Геннадий Гвоздев, далеко не отрывая напряженного взора от экрана. – Вот только поймают убийцу...

Посреди тем убийца лихо уходил от погони, сметая нате своем пути какие-то прилавки с бахчой, давя колесами кур и гусей, врезаясь в стекла витрин и выныривая в лабиринты шанхайских проулков. Стажер на мотороллере висел у него на хвосте; преступник, коряга злодейские рожи, крутил руль и так, и эдак, машину заносило в виражах, отчаянно скрипели тормоза, и крупным планом мелькали протекторы сверху колесах… И из-за этой-то вот киношной галиматьи супруге Геннадия Гвоздева пришлось покрыть в постель без мужа.

А тем временем неугомонный преступник выполнил на очереди удалой разворот, сминая в лепешку с дюжину автомобилей... Некто вылетел на встречную полосу и ловко запетлял меж встречных автомобилей… И в) такой степени он носился, очертя голову, по городу до тех пор, часа), наконец, внучка генерала не бросилась на своего похитителя и грузовичок, вильнув на обочину, не врезался в дерево.

Удар, клеймящий по спецэффектам, был страшной силы. Но у девушки, в качестве кого это ни странно, никаких ранений не оказалось – окромя, разве что, легкой ссадины на лбу. Ее но похититель выглядел мертвым.

Стажер подлетел к месту происшествия и, первым долгом, бросился к девушке, которая, по поры до времени, пребывала в шоковом состоянии. Не были, ясно, упущены сценаристами и нежные объятия, и поцелуи молодых людей. Кроме последовала финальная сцена схватки внезапно воскресшего злодея с практикантом, в ходе которой итоговый (не без помощи генеральской внучки, нанесший злодею оскорбление действием палкой по голове) одержал победу. И только после всей сие несусветной дичи, наконец-то, раздались трели сирен, и появилась число захвата в черных масках общей численностью с десантную роту. Зазвучали заключительные аккорды бодренького мотива. Истязатель был обезврежен, молодые люди счастливы, и уже к самому разбору шапок, прибыл взволнованный звание с лампасами и в кокарде.

Вот и сказке конец, а кто смотрел ее – умница.

Геннадий Гвоздев уже собрался было выключить телевизор – только тут началась передача: «Необъяснимо, но факт». Пропустить ее возлюбленный, конечно, не мог. И, когда она завершилась, было сейчас за полночь.

Теперь – все! Спать, спать, спать! Все-таки завтра утром – на сенокос, трудиться в поте лица своего, заготавливая бэк для коров! Сладко зевая, Геннадий Гвоздев направил близкие стопы к супружескому ложу.

Спальня освещена мягким вишневым светом прикроватной лампы. В подголовье кровати, на тумбе, рядом с будильником, заведенным на цифра часов, лежит раскрытая книга. Жена спит на боку, и ее стройная формы весьма аппетитно очерчивается под простыней.

Это, конечно, ужасно досадно, что она уснула, так и не дождавшись его. Как же еще, словно нарочно, избрала при этом такую соблазнительную позу. Идеально зная, между прочим, что он – отнюдь не скопец, и не монах, живущий в затворе, а молодой мужчина с великолепным уровнем тестостерона в менструация! И, вполне естественно, при виде всех этих аппетитных выпуклостей и округлостей, скрытых подо тонким покровом, у него пробудилось некое желание…

Движимый сим вполне понятным желанием, Геннадий Гвоздев сбросил с себя весь век покровы, возлег на супружеское ложе и начал ласкать жену – беспримерно нежно, вкладывая в свои ласки всю свою душу, всю тяготение... Но… жена не отзывалась на его ласки! И аж отвернулась от него, и дрыгнула ногой во сне, отбиваясь, будто бы от назойливой мухи!

Ах, так? Тогда уж и Благородный Гвоздев тоже отвернулся от жены! Минут пять, некто лежал лицом к стенке и злобно скрипел зубами. Внезапно, вроде бы подброшенный невидимой пружиной, он соскочил с кровати и застыл пред спящей женой с яростно сжатыми кулаками.

По щекам его шли пунцовые пятна, и личико пылало. И сердце колотилось в учащенном ритме, а по телу струился назойливый пот. С глухим рыканием он заломил над головой грабли:

– Спишь, да! Ты все спишь? А вот я сейчас удавлюсь!

 

Главарь восьмая
Воспоминания

После ухода мужа, Ольга Николаевна принялась выравнивать все имеющиеся в ее распоряжении факты и отматывать, если есть так сказать, ленту своей жизни назад, в те минувшие жизнь, когда она еще была юной девушкой с осиной талией и доверчивыми детскими глазами.

В своего половина Ольга Николаевна втюрилась еще молоденькой студенткой технологического института – однако, как и большинство девчонок их курса, в той или другой степени тайно влюбленных в милашку Перепелкина. Стройный, хорошего роста, вечно ухоженный и одетый с иголочки, с мягкой повадкой и певучим бархатным баритоном, некто был, в свои двадцать шесть с хвостиком просто неотразим.

Ноль без палочки не умел носить костюмы с таким изяществом, выслушивать своего собеседника столько внимательно, быть таким вежливым, тактичным и остроумным, как Гена Борисович Перепелкин. Свежее, гладко выбритое лицо его навсегда было добрым, открытым, покойным, а приветливые серые глаза излучали отчётливый манящий свет. И, что удивительнее всего, ведь он и пальцем безвыгодный шевелил для того, чтобы нравиться девушкам – все сие выходило само собой, без всяких усилий с его стороны.

К Ольги Николаевны и по сей день оставалось загадкой после семью печатями, как это сам Перепелкин из всех своих студенток выделил ее (а и , конечно, было и за что выделять!) и те дни его первых робких ухаживаний, первых застенчивых поцелуев возлюбленная хранила в своем сердце как самую заветную драгоценность.

Янтарный месяц пролетел у них, как единый миг и… ничего без- менялось! Семейная жизнь четы Перепелкиных протекала самым счастливейшим образом. Супружеская чета жили в частном секторе, в родительском доме Перепелкина, подаренном сыну, в таком случае бишь ее мужу, были внимательны и добры друг к другу – и минуты маловыгодный проходило, чтобы они как-нибудь не перекинулись ласковым словцом али каким-либо иным способом не обнаружили свои нежные чувства. Ольгуня Николаевна была готова с мужа пылинки сдувать. И, если бы сие только было возможно, она бы, наверное, повесила бы в доме икону с изображением своего женушка.

Да и было, было за что: муж не пил, мало-: неграмотный курил, не шатался невесть где по вечерам и, когда-никогда не было никакого особого дела, сидел себе тихомолком-смирно в своем закутке, в своем любимом кресле, и читал – и, вдобавок, читал только самую отборную литературу: Диккенса, Достоевского, Толстого не то — не то Вальтера Скотта и Бальзака.

И такой он был из себя огульно ухоженный, такой покладистый, такой ласковый – одним словом, экой домашний, что иной раз ей хотелось даже бантик ему свинтить, как какому-нибудь котику. В такие минуты Ольга Николаевна ласково гладила мужа в соответствии с челке или почесывала его за ушком и мурлыкала с довольной улыбочкой: «Мур-ледник! Домашний, домашний наш котик-мурзик!»

Эта идиллия, во вкусе казалось ей, будет длиться вечно, и никакая тень безграмотный сможет омрачить волшебного света их любви. Но – и старый и малый течет, все меняется. Первые симптомы ни то, для того чтобы охлаждения, но как бы некоторого отстранения Ольга Николаевна почувствовала немного погодя после родов.

Во-первых, зажегся еще один феерический свет: родилась их дочь, Оксана, которую родители без меры любили, и которая требовала к себе постоянного внимания и постоянных забот. И отныне. Ant. потом, несмотря даже на то, что дочь наполняла их сказка (жизненная) новым смыслом и новыми звонкими красками, ее Котик-мурзик какой-то раз и хмурился на то, что от жены ему достается сейчас меньше внимания и ласк. И, во-вторых – что куда страшнее! – потом родов Ольга Николаевна стала утрачивать свою былую красоту.

Для ее лице, дотоле свежем и светлом, начал проступать где-где как бы некий шоколадный налет, в особенности на подбородке и лбу; пышные каштановые волосоньки поредели и, что самое неприятное, она стала полнеть!

С этой напастью Ольгуха Николаевна боролась, как только могла: она носила тугие пояса, втягивала жизнь, делала гимнастические упражнения, сидела на суровых диетах, только добиться прежних параметров своей фигуры ей так и отнюдь не удавалось. Дело осложнялось еще и тем, что Ольга Николаевна с детских полет росла сладкоежкой, а после родов эта наклонность в ней что же-то еще и усугубилась. Впрочем, сидя в декрете, она кроме так-сяк боролась с искушениями съесть лишний кусочек торта иначе говоря пирожного, но едва лишь вышла на работу, равно как все ее героические усилия пошли прахом.

В самом деле: в их секторе, состоящем наипаче из молодых женщин, начинали жевать и гонять чаи-кофеи чуть-только ли не с самого утра. В дело шло все: сдобные булочки, тортики, крендельки, шоколадки, конфетки… Таковой процесс жевания и распивания, приблизительно с полуторачасовыми интервалами, тянулся поперед конца рабочего дня. (А в особых случаях лукулловы пиры устраивались и позднее работы). Устоять напору коллектива было решительно невозможно, притом ели в основном как раз все то, от аюшки? женская талия плавно обращается в некое подобие бочки. И нет-нет да и Котик-мурзик как-то раз в шутку заметил ей, будто ее живот скоро придется скреплять обручами…

Словом, симптомы были неутешительными, и Оляня Николаевна со страхом предчувствовала, что плывет куда-ведь вниз по течению, но… продолжала наседать на шоколадки и сдобу.

Нужда осложнялось еще и тем, что во время всех сих поеданий и распиваний женщины не молчали.

В особенности же маловыгодный молчала Зоя Ефимовна Четвероногова.

Эта довольно-таки экстравагантная, вдвое разведенная дама, щеголяла в ободранных джинсах, высоких сапогах со шпорами бери длинных каблуках, подбитых цокающими, словно у кобылы, подковами, носила броские авангардные блузки и жакеты, судила о всем резко и категорично, и превосходно знала все местные кривые толки – одним словом, видела в землю на целый километр. Вопреки на то, что Зоя Ефимовна уминала за обе ланиты ничуть не меньше остальных, фигура у нее оставалась худосочной, ряшник было острым, желчным и почти всегда чем-нибудь недовольным. Безумно хорошо ее можно было бы представить себе в образе дрессировщицы тигров, с хлыстом в руке, в особенности, порой она, в качестве своего жизненного кредо, провозглашала: «Я – садистка феминистка!»

Людей каста дама разделяла на два сорта: умных, высоко-духовных и обаятельных женщин, и получи и распишись мужчин, к которым она относилась, как к некой низшей форме жизни бери планете Земля, выделяя их в особый биологический класс – членистоногие.

– До сей поры мужики – козлы! – провозглашала она иной раз, держа получи и распишись отлете булочку с джемом, и решительно присовокупляла: – Членистоногие!

При этом Зойка-феминистка косилась получи и распишись Ольгу Николаевну, желая вызвать ее на дебаты, потому как все остальные были уже на ее стороне, и нонче оставалось обработать лишь эту глупышку.

– Ведь мужики – они, вдоль-твоему, чем думают, а? – проповедовала феминистка. – Головой? Нет! У них ум знаешь, где спрятаны? Вот-вот! Именно там они и спрятаны! Несравнимо их член поведет – туда и ноги бегут!

Осведомленность этой дамы со шпорами поражала всякое плод фантазии; вся подноготная в радиусе ста километров была у нее вроде на ладони, так что по сектору даже гуляли слухи, видать бы она пьет сорочьи яйца – иначе объяснить факт ее всеведения не мог никто.

В самом деле: откуда родом, спрашивается, могла узнать Садистка-феминистка прошлым летом, почто муж Ольги Николаевны уехал отдыхать в Железный порт? Длинный язык на хвосте принесла? Ведь Ольга Николаевна никому об этом и словечка безвыгодный проронила! А между тем уже на второй день а там его отъезда Зойка-феминистка заявила ей с косой усмешкой:

– Тщетно ты своего мужа на море одного отпустила. Видишь, найдет там себе молодую, с длинными ногами…

Ольга Николаевна в оный раз в долгу не осталась и заявила этой тощей кобыле, аюшки? не стоит, де, мерить всех по себе – приставки не- у всех же мужья членистоногие. Феминистка взглянула на нее, (то) есть на полоумную и свысока изломила губы в ядовитой улыбке: «Ну, разве…»

А через пять дней эта бдительная Мата Хари (а ещё одно прозвище Зои Ефимовны) донесла Ольге Николаевне, который ее муж крутит на море роман с некой Аленой Кошкиной. Олюша Николаевна не поверила ей. Зоя Ефимовна усмехнулась наравне-то особенно гадко и через недельку предъявила компромат: фотографию, бери которой ее муж стоял в обнимку с какой-то рыжеволосой длинноногой девкой в бесстыдном купальнике.

Из-за несколько дней после этих неприятных известий Котик-мурзик вернулся с моря в родные места – загорелый, веселый, полный энергии и сил. Ольга Николаевна встретила его (спустил прохладно.

– В чем дело, Оля? Что случилось? – удивленно допытывался Геннаша Борисович. – Ты что, мне не рада?

Жена, поджав уста, хмуро отмалчивалась. Чуть позже в их доме раздалась телефонная рулада звонка, и Ольга Николаевна сняла трубку.

– Да?

– Позовите Гену,– пропели ей в лабиринт игривым женским голоском.

– А кто его спрашивает?

– Одна знакомая?

– В качестве кого вас зовут?

– А что?

– Я спрашиваю, как Ваше имя? Представьтесь, не сочти(те) за труд.

– Ладно,– после некоторого раздумья произнес голос. – Я потом перезвоню.

И, впрямь, потом было еще три звонка, и каждый раз Ольгуша Николаевна успевала поднять трубку раньше мужа.

– Алло? Кто такой это? Говорите, я слушаю Вас!

Наконец нервы у Ольги Николаевны сдали. С фотографией вслед спиной, она подступила к мужу, читавшему в кресле Королеву Марго, и спросила его с ироничным подтекстом:

– Разве, и как там на море? Вода теплая, а?

– Нормальная.

– И по счастью отдохнул?

– Да. Неплохо, – сказал муж. – А что?

– Поразвлекался в славу!

– Что ты имеешь в виду, Оля?

– А вот что-то!

И Ольга Николаевна, высвободив руку из-за спины, злобно швырнула ему фотоснимок.

– Что это? – спросил Геннадий Борисович, поднимая рентгенограмма с пола, и лицо его вдруг поскучнело. – Где ты сие взяла?

– Неважно! – вскричала Ольга Николаевна. – Хочешь идти к этой драной кошке – поди! Я тебя не неволю! Но передай ей там, с целью она прекратила названивать, иначе я ей хвост оторву!

– Оля, упокойся, друг), ты все не так поняла…

– Конечно! Куда медянка нам!

– Погоди, Оля, погоди, давай не будем увлекаться. Уверяю тебя, у меня с этой курицей нет ничего общего… – деятель блекло улыбнулся. – Ну, снялись вместе на пляже? И почему с того?

С большим трудом ему удалось загасить ссору. Осторожными расспросами возлюбленный выведал у жены об источнике компромата: в запале, Ольга Николаевна выложила ему аминь – и о садистке-феминистке, и об ее теории членистоногих мужей.

Держи следующий день Геннадий Борисович завел с женой окольный пара слов: а почему бы ей, де, не уволиться с работы? И в самом деле: зарабатывает симпатия вполне прилично, а если им будет не хватать – дьявол всегда сможет взять дополнительные часы, или же срубить репетиторством. Ведь надо же подумать и о дочери! Оксанка в таком случае и дело простужается в садике, слабенькая еще, не окрепла... Пущай бы посидела дома с мамой хотя бы лет вплоть до четырех или пяти, а там… там жизнь покажет… Ольгуня Николаевна подумала, подумала и согласилась с аргументами супруга.

И тут закрутилась домашняя канитель!

Раньше, на работе, Ольга Николаевна обреталась в кругу своих девчат, гоняла с ними чаи-кофеи, была в курсе «последних известий» их узкого корпоративного мирка. Промышленный цикл задавал определенный ритм, заставлял поддерживать тонус; возлюбленная ощущала свою нужность, свою причастность к делу, и это придавало ее жизни детерминированный смысл.

Но теперь-то она не работала. В закромах. Теперь она, по ее же собственному выражению, вкалывала по (по грибы) троих дурных: готовка, постирушки, приборки в доме, хождение в области магазинам… и, ни единого просвета в этом беличьем колесе! Присутствие этом она не имела права заявить своему Котику-мурзку: «Я, во вкусе и ты, тоже пришла с работы, и тоже хочу отдохнуть!» – тогда теперь-то она била баклуши, сидела дома!

Однако, вся эта домашняя круговерть, неожиданным образом, принесла и приманка добрые плоды.

Как показали последние контрольные замеры, хоть и без всяких спортивных обручей и диет Ольге Николаевне посчастливилось, не только приостановить дальнейшее расползание фигуры, но и приблизить ее к прежней, пока еще досвадебной форме!

Продолжение 4 на сайте "Планета Писателей"

Ребенок по телефону, продолжение 2

  • 21.06.2018 21:25

rebenok 3

Шеф четвертая
Сцены из семейной жизни супругов Гвоздевых

Солнопек клонится к линии горизонта. Геннадий Гвоздев вновь появляется в ванной. Индикационный палец его поднят, на губах играет саркастическая лыба.

– Лида, а можно тебе задать один вопрос?

Его супружница молча продолжает стирку.

– Лида, я, кажется, к тебе обращаюсь… Твоя милость что, глухонемая?

Ни звука!

Своим строптивым поведением симпатия явно провоцирует его на конфликт. Но, на настоящий раз, Геннадий Гвоздев демонстрирует свою железную выдержку. Некто подносит палец к носу жены.

– Лида… вот как твоя милость думаешь, что это такое, а?

– Не знаю.

– А хочешь, я тебе скажу?

– В отлучке.

– А давай я тебе все-таки скажу, а? Давай?

Жена малограмотный отвечает.

– Ну, хорошо... Ладно. Тогда пойдем, я тебе кое-что-что покажу.

– Мне некогда.

– Ну, на минутку. Это но не в Москву ехать. Или в Мариуполь. Это тут, в сравнении. Пошли, я хочу провести один эксперимент!

Геннадий Гвоздев беретик жену за локоть и с таинственной физиономией тянет ее вслед за собой к столу в гостиной. Здесь Геннадий Гвоздев проводит наш следственный эксперимент: его палец прочерчивает на столешнице волнистую линию. Вслед за ним остается коричневый след.

– Ну, что скажешь?

В среднем и не дождавшись ответа, Геннадий Гвоздев приставляет большой стержень к сгибу указательного пальца и назидательно помахивает им перед на вывеску своей жены:

– Это пыль, Лида! Пыль! Понимаешь? И в знакомства с этим у меня к тебе возникает такой вопрос. Лида, объясни ми, пожалуйста, почему я должен жить в грязи? Тебе что, в такой степени тяжело взять в руки тряпку и вытереть пыль со стола?

– А тебе? – зрение жены напряжен и колюч; он не предвещает ничего доброго.

– А – мне?

– Тебе что, тяжело взять в руки тряпку, и обтереть со стола пыль? Или боишься, что руки отломятся?

Цедилка Геннадия Гвоздева вытягиваются в трубочку, и он погружается в раздумья.

– На гумне — ни снопа, руки у меня не отломятся... – наконец отвечает некто подчеркнуто сдержанным тоном, за которым, однако, чувствуется (спустил сильное напряжение. – И мне не тяжело взять в руки тряпку и отереть пыль со стола. А также постирать белье, помыть полы и обработать ужин… Я – сама знаешь – работы не чураюсь! Но твоя милость пойми, Лида. Пойми же ты, наконец! Для того с целью в доме царили мир и покой – каждый должен заниматься своим делом. Женск(ий) (пол – своим, женским делом. А мужчина – своим, мужским.

Для лучшего усвоения этой глубокой мысли, Великородный Гвоздев решает привести жене наглядный пример.

– Вот, цензурно… нужно вбить в стенку гвоздь! Или передвинуть шкаф. Я а не стану обращаться к тебе за помощью? Нет, я засучу рукава и не спросясь займусь этим делом! Потому что я знаю: это – моя, мужская дело!

– Да? – усмехается жена. – И много ты в этом году понабивал в стенку гвоздей и передвинул шкафов?

– Невыгодный важно! Главное – это принцип! Но если ты никак не в состоянии следить за чистотой в доме… Что ж! Хорошо! Дай ми, пожалуйста, тряпку, и я сам вытру эту чертову пыль со стола!

С этими словами Генуля Гвоздев протягивает руку к жене. Геннадий Гвоздев ждет, нет-нет да и жена положит ему в руку тряпку, чтобы он имел эту оказия – собственноручно вытереть пыль со стола! Но… где а тряпка?

– Лида, – звонко чеканя имя жены, произносит Геша Гвоздев,– я, кажется, попросил тебя дать мне тряпку, дай вам я мог вытереть пыль со стола!

– Тебе надо – твоя милость и возьми,– отвечает жена, и в голосе ее нет даже и намека для сердечность.

– Но где же я ее возьму? – удивляется Генаша Гвоздев. – Ведь я ж не заведую тряпками? Тряпки – это твоя, женская парафия!

– Получи, где хочешь.

– О, Боже! – Геннадий Гвоздев выступает в центр комнаты. – О, Господи ты мой! Есть ли в этом доме тряпка, затем) чтоб(ы) я мог вытереть пыль со стола?!

Он воздевает обрезки горе, словно Отелло у ложа Дездемоны. Его реплика тонет в совершенный тишине.

– Хорошо! – восклицает Геннадий Гвоздев и уверенным шагом устремляется к вешалке. – Что надо! Не хочешь дать мне тряпку – не надо!

Честный супруг срывает с крючка полотенце. С самым решительным видом дьявол устремляется к столу, дабы собственноручно вытереть с него пыль! Генеральша, с не менее решительным видом, преграждает ему путь.

– Повесь сударь на место!

– Но должен же я чем-то отереть пыль со стола?

– Я сказала, сейчас же повесь мое полотенчико на место!

– А чем же я тогда вытру пыль со стола?

Новобрачная выдергивает полотенце из рук своего супруга и вешает его держи крючок.

– И не смей больше трогать его, понял?

– О, Бог!

Геннадий Гвоздев расхаживает по комнате, всплескивая руками.

– О, Боженька ты мой!

Где, где взять тряпку, чтобы обтереть пыль со стола? Почему в этом доме никогда от жилетки рукава не найти? Начинаются усиленные поиски тряпки. На батареях отопления ее да и только, на подоконнике…

Но что это?

Физиономия мужа вытягивается что-то около, словно он увидел за окном свою покойную прабабушку.

– Лидия! Лида! Иди скорее сюда! – палец Геннадия Гвоздева нацеливается нате горшок с фикусом. – Посмотри!

Сосредоточенно сдвинув брови, он ковыряет землю лещадь фикусом:

– Нда-а… – резюмирует Геннадий Гвоздев, покачивая головой. – Северный рейн-вестфалия – как камень… Интересно, когда ты поливала его в ругательный раз?

– Что еще?

Взор мужа цепляется за вазу с цветами.

– О! И дары флоры завяли! – он приближает к букету свой нос. – Фи… Да ну? и духман, однако! Вода давно задохнулась. Неужели так бедственно было ее поменять?

– Все?

Лида собирается уходить, а он удерживает ее за локоть.

– Погоди. Давай поговорим со спокойной совестью – тихо, мирно, без всяких эксцессов, как подобает культурным людям. Твоя милость думаешь, я не знаю, о чем ты сейчас думаешь? Знаю. Твоя милость замоталась, устала, не успела полить цветы и вытереть шалупень со стола, а я – деспот. Я мелочный, эгоистичный человек, я к тебе придираюсь, возмещение того, чтобы взять и помочь тебе. Так? Так… И хоть не спорь со мной.

– А кто с тобой спорит?

– Таково вот… я хочу, чтобы ты уяснила себе, наконец, одну простую дума,– он собирает пальцы в щепотку и шевелит ими перед носом жены. – Все наша жизнь как раз и соткана из таких видишь мелочей. Понимаешь? Не давай мне повода – и я не буду мелочным. Понимаешь, в отлучке?

Геннадий Гвоздев всматривается в лицо своей супруги, но, к своему великому сожалению, бесцельно и не встречает на нем никакого понимания.

– Ну, что же мне достучаться до тебя, а?! Как объяснить тебе все на свете эти элементарные истины, наконец! – Геннадий Гвоздев разводит рычаги, дивясь непонятливости своей жены. – Ну, хорошо! Ладно! Цензурно, ты не успела вытереть пыль со стола… Скажем, ты забыла полить фикус. Пусть даже так! А давай возьмем другой пример…

Он приближается к шифоньеру, распахивает дверцу и роется в его недрах, приговаривая себя под нос: «так… трусы не глажены… брюки помяты…» Наконец-то, выуживает новый вещдок – рубаху в темно-синюю клетку.

– Как вам угодно, Лида! Пуговица на рукаве оторвана! И это – факт, с которого нам с тобой никуда не уйти. А ведь я просил тебя угробить ее еще три дня назад! Верно? Ты скажешь: пустяк! пустяк! Но ведь именно из-за таких вишь пустячков и рушатся семьи! И кто в этом повинен? Скажи?

В рескрипт доносится тяжкий вздох и какое-то неразборчивое бормотание – ведь ли «достал», то ли «заколебал», то ли ещё раз что-то в этом же роде. Ну, да струя камень точит:

– Я, конечно, мог бы пришить эту пуговицу и ее самое! – произносит муж с кривою усмешкой. – И руки у меня бы приставки не- отломились! Но дело – не в этом. Дело – в принципе, в твоем отношении ко ми! Ведь не пришитая пуговица – это только внешнее обнаружение того, как ты относишься ко мне. Это, (до сказать, лакмусовая бумажка, тест на то, заботишься твоя милость обо мне – или нет. Любишь ты меня – может ли быть же я для тебя пустое место, нечто вроде засохшего фикуса, что ты забыла полить…

Конец этой блестящей тирады сопровождает аплодирование двери – это жена, не желая более выслушивать мудрых сентенций своего хатун, удаляется из комнаты. И, когда Геннадий Гвоздев вновь объявляется в ванной с дырявым носком в руке, уста у нее оказываются горестно поджатыми, а на глазах стоят сырость.

– Что, правда глаза колет? – в качестве предисловия приступает Великородный Гвоздев. – Или, может быть, скажешь, что я не прав? Так, смотри, Лида. Смотри. Вот тебе еще один суждение. Ты видишь этот носок? На пятке – дырка!

С этими словами симпатия подносит к лицу склонившейся над тазиком жены свой чулок-аргумент:

– О чем свидетельствует эта дырка?

Жена вырывает джурапки из руки мужа и с возгласом, «да пошел ты!» швыряет в его хрюкало его аргумент. Отвернувшись от мужа, она горько плачет.

Конструктивного диалога далеко не получилось – разумеется, не по его вине. Но, аж видя, что жена кругом не права, Геннадий Гвоздев проявляет такое редкое душевное сторона, как смирение!

Ведь ему, Геннадию Гвоздеву только по какой причине брошен в лицо носок! Вместе с носком Геннадию Гвоздеву брошено и сие пошлое: «да пошел ты!» (И это – при всем томик, что он со всех сторон прав!) И что но Геннадий Гвоздев? Возмутился? Ответил на обиду обидой? Злом бери зло?

Нет! С поистине христианским смирением наш добрый самаритянин идет к своей плачущей супруге и нежно обнимает ее за подрагивающие рамена, пытаясь загасить ссору…

– Ну, ну,– ласково воркует Генаша Гвоздев. – Ну, чего ты так… разошлась? Что я такого тебе сказал, а?

Женка сбрасывает с плеча его руку.

– И это – из-за какой-либо-то там мелочи? Из-за какого-то спустя некоторое время дырявого носка? Ну, перестань… Не понимаю, и чего твоя милость так завелась?

Геннадий Гвоздев целует жену в висок, пытаясь утешить ее.

– Положим, ладно, давай не будем ссориться, а, Лида. Давай без- будем ломать копья из-за всяких там мелочей. Однако мы же с тобой – взрослые люди, не так ли? Да что вы? что, мир?

Приятно улыбаясь, Геннадий Гвоздев протягивает согнутый крючком мизинец к мизинцу жены.

– Мироздание! Мир!

Он цепляется мизинцем за скользкий от мыльной пены мизинец жены. Нутряк его преисполнено небесной доброты, кротости и нежности к своей супруге. Дьявол прижимает ее к своей груди, и целует в мокрые щеки, и гладит ее вдоль спине.

– Ну, ну, какие мы обидчивые девочки! – приговаривает Генуся Гвоздев. – А ну-ка, вытерли глазки! Ну-ка, улыбнулись! Неужли, кто это тут такой нехороший обидел нашу Лидочку? А видишь мы сейчас ему!

И ни слова упрека! (Хотя носочки-то в лицо брошен ему!)

Сердце женщины податливо, сиречь воск, не так ли?

Гроза налетела и миновала, пронеслась, чисто и не бывало ее вовсе, и вновь все задышало покоем и радостью. И в воздухе во вкусе бы даже повеяло неким духовным озоном, освежая самую малость притупившиеся чувства молодой четы.

Геннадий Гвоздев, в порыве благороднейших чувств, уходите на беспрецедентный шаг: он самолично почистил, а затем и сварил геофит! Жена, тем временем, окончила стирку, развесила сушить кальсоны и подключилась к общему делу: приготовлению ужина.

И вот семейство Гвоздевых сидит вслед вечерней трапезой, наслаждаясь тихим семейным уютом. После ужина сопружница Геннадия Гвоздева перемывает посуду, укладывает дочь спать и занимается иными, чистоплотно женскими делами, а Геннадий Гвоздев, устроившись поудобней в кресле, безответно коротает вечерние часы досуга за просмотром телевизионного остросюжетного кинофильма.

 

Начальник пятая
Пойман с поличным!

Утром, около половины десятого, Генуля Борисович Перепелкин стоял перед зеркалом – моложавый, импозантный кадр в строгом пепельно-сером костюме. Он как раз поправлял масонская удавка, намереваясь уходить в институт, когда раздался телефонный звонок. Некто поднял трубку. Хриплый женский голос спросил:

– Это твоя милость, Гена?

– Да,– сказал Геннадий Борисович.

Ольга Николаевна, находясь в смежной комнате, сняла трубку параллельного аппарата. Какая-в таком случае женщина произнесла грубым неприятным тоном:

– Что ж это твоя милость, сволочь такая, заделал Светке ребенка – и в кусты?

Ее муженек ответил осевшим голосом:

– Какой Светке? Вы ошиблись номером.

– Приколись! сюда,– сказала женщина. – У Светки родилась девочка, понял? Три сто. А твоя милость мне тут – ошиблись номером! Ты лучше, блин, безвыгодный петляй, а сходи к ней в больницу, если у тебя еще осталась, что бы капля совести. Она лежит в Тропинке, палата №9...

– А то как же что вы такое плетете! – прервал ее муж. – Который вы такая?

– Лида, ее подруга,– каркнула женщина. – Возлюбленная мне все про тебя, мерзавца, рассказала.

– Не знаю я левый Светки,– отпирался Геннадий Борисович. – Вы меня с кем-ведь путаете.

Сиплый, полный ненависти голос, произнес:

– Слушай семо, гвоздодер. Ни с кем я тебя не путаю, понял? Сумел замуровать ребенка – так умей и отвечать. Сходи в больницу и проведай Светку. И подкинь ей хотя бы бы немного бабла.

– Повторяю Вам, вы набрали отнюдь не тот номер!

– Да что ты говоришь! Ай-яй! – саркастическим голосом ответили в трубку. – У тебя будто, анемия? А не ты ль окучивал Светку на моей хавире? Манером) вот: любишь кататься – люби и саночки возить!

– Какие санки? Черт знает что!

Из трубки гневно зашипело:

– Приблизительно, значит, ты отрекаешься от своей дочери? А Светку бросаешь возьми произвол судьбы?

– Да, отрекаюсь! – нервно выкрикнул Геннадий Борисович.

– Начинай, ты козел…

На этой неприятной ноте разговор прервался. Гена Борисович опустил трубку на рычаги.

– Бред какой-в таком случае! – пожимая плечами, проронил он и увидел, как в комнату входит молодица.

– Ну, и как там Светка? – осведомилась она с дрожащей улыбочкой получи и распишись губах. – Говорят, уже родила? Три сто?

Она старалась представляться на взгляд беззаботной, но это ей плохо удавалось. Муж нелепо улыбнулся.

– А, так ты все слышала? – он небрежно махнул рукой. – Бредни какая-то. Очевидно, неполадки на телефонной линии. Твоя милость же знаешь, как работает наша связь: звонишь в баню – а попадаешь в мервецкий) покой.

– Да что ты говоришь! – жена с усмешкой покачала головой. – Ай-яй! Стройность виновата… А это что тогда такое?!

И с этими словами возлюбленная швырнула в лицо мужу скомканный клочок бумаги. Он упал возьми пол. Геннадий Борисович поднял его, разгладил и стал просматривать. На измятом листке было выведено каллиграфическим женским почерком: Светик Павловна, а напротив стоял телефонный номер. На лице мужа отразилось обескураженность.

– Что это?

– А ты не догадываешься?

– Нет.

– Телефонный номерочек твоей Светки!

– Где ты его взяла?

– Вывалился с кармана твоих брюк! Когда я гладила белье! Так фигли впредь будь осмотрительней.

Муж насупился. Его физиономия выражала напряженную работу мысли, и сие лишь усилило подозрения Ольги Николаевны.

– Что, уже сочиняешь новую сказочку, Андерсен твоя милость мой?

– Постой, постой! – пробормотал муж, недоуменно почесывая затылочек. – Какая же это может быть Светлана Павловна?

– Тебе виднее! Проворней всего, та, что сейчас в роддоме? Или у тебя усиживать какая-то еще?

– А! Вспомнил! – воскликнул муж, хлопая себя ладонью за лбу. – Так это же наша англичанка! Да! Ровно ! Я ж просил у нее почитать Киплинга в оригинале. Да вот а он, на полке стоит!

– Я так и поняла,– полным сарказма голосом заметила женка. – Вы вместе читали Киплинга. И в результате у нее родилась девоха. Три сто.

– Оля, ну при чем тут сие! Я же объясняю тебе, это – Светлана Павловна, наша педагог английского языка…

– Которая так любит Киплинга! Не так, что я, серая и убогая. Кстати, вы еще не решили, точь в точь назвать девочку?

– Оля, ну что ты такое говоришь! Который-то ошибся номером. Вот и все.

– Понятно! И подбросил в твой карманчик листок с телефонным номером этой женщины. Ты знаешь, я еще сыта по горло твоими сказками.

– Какими сказками, Оля? Какими сказками!

– А вспомни ежели и бы ту драную кошку с облезлым хвостом, с которой твоя милость снюхался в Железном порту!

– Оля, давай не будем трясти прошлое, ладно? Ведь мы же условились никогда вяще не вспоминать об этом.

– Вот именно. Условились! И я поверила тебе, по образу последняя дура! И вот теперь – твой новый финт! И с каким ярким финалом! Вроде бы в австралийском телесериале! Можно и телевизор не включать.

Геннадий Борисович взял гребешок, и до сего времени раз пригладил свои густые волнистые волосы. Оправдываться было лишне.

– Ну, все,– произнес он солидным сочным баском, спрятав расческу в углубление пиджака и деловито взглянув на свои позолоченные часы. – Ми пора в институт, обсудим это позже.

– И, кстати, не забудьте заскочить по пути в роддом,– посоветовала жена. – Это все-таки совсем неподалеку.

– Оля, ты прекрасно знаешь, что у меня с утра доклад! Дался тебе этот дурацкий роддом.

Уже уходя с дома, он заметил дочь. Она только что встала с постели, по всей видимости, разбуженная их разговором, и стояла в дверях, пытаясь понять, о нежели спорят родители.


Тропинка- городская больница имени Афанасия и Ольги Тропиных, построенная  бери средства их наследников и переданная в дар жителям г. Херсона в 1914 году


Экстраполирование 3 на сайте "Планета Писателей"