Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений
You are currently browsing the Литературный портал archives for Июнь 2018

Уля. Очень странное чувство

  • 30.06.2018 23:10

Голова 1

Ульяна стояла на балконе. Ее локоны то и случай сбивались. Осенний ветер пахнул ранним предчувствием сырости и началом следующего сезона — зимы. Зябко. Возлюбленная убирала волосы с лица и старалась улыбаться. Будто в короткой тренировке, ее цедилка нервно растягивались в уголках, а в глазах приветливый блеск. Она знала, сколько теперь он увидит это и станет рад такому ее расположению духа.
Сожитель — Руслан — вышел из подъезда и направился к машине.  «Деу» стояла бери сыром асфальте, капли дождя на ее крыше засохли маревыми кляксами. Юлианка помнила, как на этой машине муж возил ее в больницу, ни дать ни взять «деу» глядела в окна фтизиатра, в то конец время, когда она принимала процедуры.
Муж обернулся и сделал взглядом ее, стоявшую на балконе. Ульяна  потянулась нате носочках и, приподняв руку, махнула ею, еще и еще раз в год по обещанию.
Улыбнулась всем своим существом. Улыбка на ее лице денно и нощно магически действовала на него, хоть  он и скрывал сие, чисто по-мужски.
Ответил кратко, сдержанно, совестливо пряча очи от постороннего внимания из зева соседских окон, правдоподобно подглядывающих.
Исчезнув в машине за хлопком двери, он, видимости), опустив голову, представлял славный образ своей любимой нежный пол, а она, прикрыв окно, все так же стояла держи балконе, не стирая улыбку с лица. Автоматически.
И вот, вдогонку за отъездом машины, зайдя в квартиру, подумала: «Раз Богу, долг исполнила, все получилось хорошо! И муж —  схватывает на лету, душка, уехал…»
Так расстались с утра.
Она на  хозяйстве. Неплохое склонность, так — даже с некоторым подъемом, хоть и побаливала копилка. Систематическая боль после ДТП, в котором она пострадала полгода отворотти-поворотти, теперь сказывалась.
Восстановить с помощью физиотерапии, ЛФК, психологов, психотерапевтов девушке требовалось воспоминания. Ульяна забыла все: близкого человека, друзей, родственников, квартиру, в которой, по образу объяснил Руслан,  прожили они уже вместе не Вотан год.
В результате интенсивного полугодовалого лечения, ее выписали бери амбулаторное, и теперь она лечилась здесь, дома.
Пароксизмальная прозопальгия током прошивала череп и заставляла остановиться, замереть, закрыть кадрилки и так — до ближайшего ослабления пронизывающей атаки.
Периалгия могла прийти неожиданно, стройным дисциплинированным фронтом разлиться после черепу, будто ей именно сейчас хотелось что-так дополнительно отвоевать, чем-то овладеть. А спустя некоторое хронос отступала, разоружая свои ряды — один за другим, агрессивных своей невидимой армии врагов, с которыми Ульяне,  предлагалось сразиться.
Предтечей приступов было стремление, когда надо сосредоточиться, понять, разобраться, вытащить существенное изо памяти, якоря.
Ведь непременно требовались тренировки в этом направлении. Возлюбленная чувствовала.
Торопилась, чтобы вспомнить хоть что-то, то время) как там, перед громоздким порогом, наваждение сгущалось, преграждало черной тенью способ воспоминаниям.
И здесь Ульяна стояла, между тем, что было немедленно, что ей помнилось, ежедневное, несущественное, неинтересное, и что было до самого того.
Что же было до того, до этой черной тени, монотонных дней?  Будто бы сон…
Давно снята повязка с головы, месяца два тому. О травме с виду в густоте волос напоминал крохотный шрам, заштопанный рассосавшейся ниткой, через которой след: белый червяк, выставивший наружу дугу спинки.
Суще деятельным человеком, чтобы сидеть просто так без картина, Ульяна пусть и в изоляции квартиры, находила занятие. Уборка, стряпание, вязание макраме и крохотные фигурки животных из бисера, стоящие получи и распишись книжной полке, на специальном для них месте, глядящие в комнату голубыми бусинками. И макраме, и перл Ульяна думала реализовывать.
Домашние дела приелись. Скука, бодяга. Все не так. Но и без памяти, куда расположиться? Нужно продолжать лечение. Потом разобраться, рассудить…
Хаос, некое непогрешимость спонтанности, особенно после ауры с мигрениозной  болью, может взяться сама не прочь, была уйти или посодействовать хозяйке, догнать нечто большее, чем пространство замкнутой квартиры, но старания его проходили в соответствии с кругу и возвращались к той же боли.
Дух нагромождений, проблем сходился с потугами безболезненного, пассивного, выжидательного, таблетированного лечения. Тут. Ant. там, на этой явке, Ульяна встречалась с  Очень Странным Чувством.
Ей представлялось: в ней живет который-то другой. Поступки сегодняшние, сиюминутные неадекватны. Тело ее – отнюдь не ее, и мысли – совсем не ее. И это  Очень Странное Эмоция знало об этом, говорило об этом.
Доказательство? Все жизнь ее внешнего тела — бесполезное занятие.  Оно мало-: неграмотный вписывалось  в общий смысл каких-то настоящих жизней, активности, занятости других. Хотя и мысли об этом  тоже  бесцельны.
Ничего предосудительного, неправильного… Беспритязательно пустоты слишком много.
Это ощущение  Очень Странного Чувства — соль.
Она не рассказывала о нем мужу.
Может быть, считала возлюбленная варианты, совсем не верно  было проходить реабилитацию немного погодя ДТП, потери памяти, головными болями в аутическом пространстве с пятью окнами в окружени. Лучше было мозг занять практически, хоть короткими дворовыми впечатлениями, беседами со случайными людьми. И дело пошел бы раскованнее, скорее.
Но муж, опираясь получи рекомендации врачей, воспрещал прогулки, какие- либо контакты.
Такого рода олимпийское), считал он, важным, и  обещал, что скоро, более чем скоро все это благополучно закончится.
Она любила его, мужа? Ну да. И еще то, что комфортно, повседневно окружает: просторная гарсоньерка, дорогой ремонт, хорошая мебель, огромная плазма…
И только со стороны того чувства  — весть странного чувства — исходило: «он тот, с кем тебе безвыгодный по пути».
Эти очень странные слова Очень Странного Чувства будили ее в ночь, и она думала, открыв глаза, прислушивалась к нему. Касалась  своих кудер, проводила ладонью по лбу. Представляла себе, вглядываясь в внушающий подозрение фон потолка, вращая рукой, что рука как вроде бы не ее, и плавные филигранные лебединые движения пальцев — частный подарок ей от кого-то или чего-так постороннего. И женственность, вся эта, препорученный покой не должны полеживать здесь, в этой кровати…
«Если бы ты знала, идеже ты находишься и зачем», — говорил голос.
Она продолжала хлопать глазами в плоскую давящую молчащую тишину потолка, и находила в нем раздваивающиеся отблески вспыхивающих, трусливых зайцев с фар редко проезжающих машин, думала:
«Как это страшно. Органичный голос, сумасшествие…»
И все же, как уважающий всяк личный организм, близкий, родной, все, что находилось в нем, нежели исходило от него, она вежливо выслушивала. Старалась угомонить, объяснить себе эти чудачества  посттравматическими сигналами, и, засыпая, вспоминала горлобесие мужа, что скоро, скоро непременно все закончится и пока еще, по мнению психотерапевта, она совершенно здорова.
Но опять звенел в ней тревожный звонок, приходило сметенное бодрствование, и полудремою кое-что приходилось перейти ночь. Поднимаясь с утра, испытывала разбитое са, чувство, будто она кому-то что-то должна, трагически обязана, и снова не помнила кому, перед кем приостанавливать ответ, и потому не могла исполнить данное.
Изнутри в чем дело?-то рассуждает, стучится? Сердце, почка, печень, селезенка, червяк в голове? Чего?
«Нет, нет, — допускала она, — все сие осложнения в нервной системе. Все лечится ».
Ульяна рассчитывала, точно имманентные происшествия, в конце концов, исчезнут, что достаточно решительного броска личной воли, яркого воодушевления, дай тебе в раз со всем справиться.
Но она не делала сего рывка, надеясь на лекарства, на компетенцию врачей, заботу мужа. Симпатия привыкала к этому О.С.Ч (очень странному чувству), как части себя, признавала и легализировала его. Впоследствии многочисленных изгнаний и просьб оставить ее в покое, она вступала с ним, с ОСЧ, в переговоры, и он, признаться, ее развлекал.
ОСЧ характер — комичен. Порвать апатичное интровертное  бурчание, неповоротливость, подтолкнуть в сторону практического, подыскать увлекательное, что-то составляло интерес обычных  людей, дарило оптимизм в жизни, симпатия предполагала – раскачать ОСЧ, договориться на взаимовыгодных условиях, выслушав партнера прежде последней фразы, сидя на кровати вдвоем, болтая ногами.
Негодовать, раздражаться было продуктивным. Словно животное  ОСЧ загонялось в кровля и там Ему неуютно, страшно было. Оно готово было рождать с себя фантастический напускной образ свой, стать сговорчивее, уживчивее, «человечнее».
Бездолье невелика, что в отместку потом Оно подолгу отмалчивалось: продолжительное время, сутками, не напоминая о себе, не вступая ни в какое известие, и будто исчезая вовсе. А ведь это и нужно было.
Извилина Улин освобожден, и она думала: мужчина ее  прекрасен изумительный всем, —  трудолюбив, заботлив, не жаден — подарки, дары флоры, и просьба иметь от нее детей. Последнее только намедни обсуждалось. Еще: он мечтал о большом частном доме и кругом —  сад с фруктовыми деревьями.
Только, если разобраться… Или ей того же нужно было? То есть, и невыгодный совсем нет, но и не да.
«Или…»
Хорошая введение для начала нового диалога с  Очень Странным Чувством.
Определенность — враг причастия. И если требуется разорвать оковы недосказанного, тайноболезненного, нужно совокупиться всему имя.
Чего ей не хватало от сильный пол? Горячих впечатлений? Огня, брутальности? Страстей, жестокости?
Стильная выстригание, гладко уложенный чуб, галстук, приплюснутый воротом елкового пиджака, сладостный взгляд, добрая мимика, — все по-доброму, положительно не как с ОСЧ, и душевные слова  так тщательно подобранные.
» Дьявол бережет и любит меня «.
А иногда вдруг придумывалось, что ОСЧ, может лежать, существует  и в нем, ее муже, и в других людях. И это упихивать потусторонняя сторона любой нормальной личности.
В мужнином лице, приблизительно вдруг проскальзывала молнией  страх, тревога, сомнение, и тремор в голосе… Кое-что он там себе думал?  Поди, полезь в чужую голову.
Да что вы, и как точно знать, что в третьей, четвертой голове перевода нет? В себе — ничего не разобрать. Фибры, тайны артефактом накладываются. И сие, очевидно, нормально.
Ах, если бы Руслан прикрикнул! Бросил злобный взгляд.  Изменил, что ли… Но последнее — уф! В закромах, не нужно! Нет-нет, ни в коем случае! Вишь совет, так совет!
Что б тогда: полегчало? Что такого противоречивого в женщине глотать, что заставляет перевернуться ощущениям, взорваться, возродиться второй силом, воодушевиться от кажущегося застоя вчерашней жизни благодаря измене, нанесения физической травмы? Что-что за схема?
Если все идет путем, значит верх совершенства спонтанности, хаос, крылья любви отсутствуют? Где начало оперения, половина событий, чтобы не жалеть потом, выделить, подчеркнуть их, приставки не- наделать глупостей в следующий раз.
«Нет-нет-нет, хоть брось философии!»
Прямой стежки нет. Прямолинейное  — искусственно, без- жизнеспособно, не природно. Жизнь, система показывает шествовать стойком. Мы бесимся, разыскивая широкополосное шоссе, и давно уж пойдемте дорогой, которая представляет собой вьющуюся лесную тропу, пересекающую дикие ручьи. И сие все.  Шажок за шажком, на ощупь иди, живи.
Человек — хороший. Он щадил в данное время реабилитации.
Дай вам многое есть у него, что сказать.  Он просто часа) жалел ее…
«Ничего…» — Ульяна размеренно стучала скалкой ровно по столу, обкатывая плоские круги блинчиков на ужин любимому.
«И философии больной не надо».

 

Глава 2

Приходила эксцентричная вещь, да. Несколько раз Ульяна представляла этакую критически вызревшую, хотя предметно невероятную ситуацию, когда она скажет мужу, зачем им необходимо расстаться. Дескать, она не любит его,  живет соответственно нужде  общей жилплощади, того, что она немного больна, и благодаря тому что, что он слиш-ком хороший человек.
Она раскроется в томик грязном белье, которое давно с ней слиплось.
Она скажет правду, по какой причине в семье жить нет никакой возможности, а когда она есть расчет на балконе, глядит вниз на него, машет рукой, ведь это притворство. На самом деле, она посылает его в четыре стороны, ненавидит до вражды, пусть он и элитарный человек…
Ульяна в мелочах воображает себе такой расклад, и перехватывает дух, в горле – глухой стук.
«А что если когда-нибудь таким (образом и  произойдет, проговорюсь?..»
От  холодной струи воды крана, трепет растет вверх по рукам. Что-то пытается упредить, выразиться сущностью.
Видит Создатель — она борется, договаривается, равно как может,-  разными красками измазывает сюрреалистическое полотно, пытаясь сообщить разумное завершение удобовидимой картине, в которой  призрачная вера, вымыслы, сны, достижимость. Все требует  отчетности. А совесть, не выдерживая, хнычет, хнычет. Осторожность к ней так сложно применить.
«Да, я  готова разделить наличность, расстаться с друзьями, которых все одно не помню, трансформироваться внешне, выйти на работу, обучаясь новому, уехать с этого города, но никогда — никогда больше безвыгодный быть зависимой, не видаться с Русланом… Вот симпатия – точка  Очень Странного Чувства».
«Пятнадцать тебе, что ли?»
Мысли числом-взрослому, без восторга, ахающей возбужденной живости, все одно пишут текст.
Сколько раз  говорено: мир — так прост.
Возвращаясь к идее разоблачения, докуда могли бы понести обстоятельства, если вычудить дурное, податься на поводу, раскрыть карты, она понимала вдруг, по какой причине назначенное лечение и опасения мужа, наверное, были совсем невыгодный пустыми вещами.
За каждой правдивой фразой — эксцессы, драгоценности, сопли. Глубокое погружение и вы-ныривание, только чтобы накопить воздуха, перевести дыхание… Он  ударил бы ее? Юлианка подняла руку так, чтобы не вымазаться мукой, притронулась к спинке червя — шраму запястьем.
«Отколь мне знать точно, — было ли на самом деле Происшествие или — он меня ударил? Я поскользнулась, ударилась головой  о стульчак и…  О! Вот еще сюжетец!»
И вот уже представилось  искаженное особа Руслана, ненависть в глазах и сомкнутый кулак-метеорит летит надо ней.
Она отставила скалку и глядела на расставленные, изляпанные в тесте приманка пальцы.
«Эксцессы, аффекты… На что только неважный (=маловажный) способен человек в минуты полного отрезвления. Он ударил и выбил любое, а ОСЧ — осталось. Ушло глубже и живет там…»
Симпатия ополоснула руки, вытерла досуха, подошла к зеркалу, попыталась, раздвинув копна, еще раз вглядеться в природу шрама. Как — (как) будто б он, третий, кроме ОСЧ и ее самой, мог отчего-то рассказать.
И снова смогла уцепить только краем глазенапы, а лучше, нащупать его, наскакивая подушечкой пальцев на жгучий алебастровый позвонок, закрытого кожицей червячка, изучать его на очереди раз.
В конце концов, куда деваться? Жизнь бежит, шагает, уж на что как. От нее не уйти, не выскользнуть.  Приспосабливайся, прогибайся, возьми хоть извивайся.
И  Ульяна бралась за  дела, стараясь обрубиться от навязчивых  мыслей.
«Нет, никак не может, — думала симпатия, — чтобы преуспевающий бизнесмен, уважаемый человек,  муж Лана, мог сделать что-то отвратнонедопустимое. Пускай, его ухмылка не так раскрыта, пусть внешность его  не соответствует представлению  идеала мужской пол, что угодно пусть кажется, но он – добр, милый, и так много сделал для меня. И так славно вплоть, скрупулезно сложено все в нем: движение, поступки, эмоции».
«Как а тебе хочется по-другому?»
Признак дурного мышления — заподазривать человека невесть в чем, наговаривать на него даже внутренним голосом.
Всего только голова от этого болит.
Ульяна уходила в свою комнату, ложилась получи кровать. Кисти на лоб, крест накрест. Проваливалась. Диапир несло по желтой реке и казалось, утонет вот — видишь, потеряется в белом, пышущем над рекой плотном беспросветном тумане, в пару, идеже начни дышать всей грудью — выбраться невозможно. Головокружение.
— К чему же тогда ты вышла замуж, если хочешь расплодиться? — Спросил бы он.
— А сколько лет мы как один человек? —  формально отвлекающий вопрос.
— Я говорил — четыре возраст.
— Так мало, — ответила бы она и искала в себя ОСЧ, раззадоривая его, подтаскивая.
— Мало? — Он бы засмеялся. — Сего мало? Все пустым было, бесполезным? Годы…
В глазах его замерла бы горе. И это радовало бы?
— Пусто прожитые, — вторила бы возлюбленная, при том, пытаясь не испытывать ничего внутри себя, так черпать больше смелости, наглости отовсюду, и растить, растить паузу. А там бы с удовольствием слушала, чем он аргументировал бы их под счастливой звездой четырехлетний союз.
Она слушала и ощущала, как стоит нате краю мшелой извилистой скалы, куда завлекло ее  опальное ОСЧ, и машет кому-ведь рукой.
Там было тепло, хорошо, уютно. Можно не двигаться сутками и думать, представлять, как бы у этого ОСЧ, имелось до сего времени ОСЧ, а у второго – еще, и так до бесконечности. И в душе пекло сильнее — сильнее надвигается, душит. И все это проходит и рано или поздно-нибудь восстанавливается, неваляшкой крутится на место.
— Я не хотел отгрохать больно, обидеть тебя. – Говорил бы Руслан. — Я хотел хватить, что очень, очень  сильно люблю тебя и ведь твоя милость — так же?
— Да-да, —  ответила бы торопко.
«Отвечать же что-то надо».
— Прости, — шепнул бы некто ей в ухо и щекотал шершавыми губами.
— Да — как же, — не останавливалась бы она в выигранной покорности и морщилась с полулестного прикосновения.
» От него все и исходит. Вся предрасположенность».
— Я люблю тебя. – Говорил бы он. — Никто в жизни ми не нужен, кроме тебя. Я  вижу тебя умереть и не встать снах, думаю о тебе, когда иду, еду. На работе и немного погодя. Ты  — жизнь, судьба моя… Мне большего алкать нечего…
— Что?
В его глазах предвкушение.
— Что? – Громче повторила симпатия.
— Скажи и ты мне это.
— Я не знаю, Руслан, безграмотный знаю, не знаю…
Ульяна вспыхнула. Глаза открылись. В сердечко тревожно.
«Не помню, не помню…»
«Стоп! Мало ли химерических образов!»
Душа, как коляска в  грязной тряске подо час клячистой дороги, завалилась на бок в ржавую почву, выпали изо нее коробочки, сумочки, обувка, все рассыпалось вокруг. Предметы  — многоценный нектар прежних дней. И все медленно  тонет в рыхлом месиве, затягиваясь одно по (по грибы) другим после продолжительных ливней.
«Дыши ровно! Успокойся! Глория Богу, ничего еще не испорчено, не предпринято».
«Фигли же сделала я в прошлой жизни, что же сделал твоя милость тогда? Что стало причиной мучительных вопросов? Всякий однажды распинаю себя на дыбе, выколачиваю».
В голове молнией предупреждающая глоссалгия, условно пронизывающая рефленным стержнем-арматурой, и ожидание, когда перейти ему к суровым  обязанностям? А?
Ульяна замерла. Несколько мгновений, с целью дать понять — не лезь, пожалуйста, не атакуй, простите…
И вот воля взята. Ульяна не думает ни о нежели, а несообразные изыскания таракашками разбегаются по сторонам.
«Хорошо, идет, — говорила она себе, сморщивая лоб — я закончила. Все на свете — все — все».
Физика боли уходила и являлась ветерок. Ювенальная. Она являлась в любом случае. Опьянением после победы сиречь поражения.  Одной и той же с тех пор еще, в отдельных случаях Ульяна помнила себя с повязкой на глазах в больнице, сухим ртом и витающим поблизости голосом врача.
Боже, как Руслану много пришлось выпить до дна чашу! Страшно.
Картинки шумели белым шумом, расширялись, размывались, исчезали.

Президент(ствующий) 3

Ульяна часто, по несколько раз в неделю, заходила в мужнин состав, открывала «буратино – ключом» шкаф письменного стола и смотрела для веер корешков вырванных из  дневника страниц. Божок жилища.
Вотан — тот, кто нес на себе явные свидетельства когда-когда-то подлинной жизни, скрываемой теперь. В исчезнувших страницах жутко нежелательные  тайны, смысл которых хотелось бы угадать. Поелику она так  долго изучала  вершки оторванных листков, строила теории, с каким настроением могли бы находиться вырваны эти страницы  мужем.
Корешков пять. Количество их определённо определяется по взлохмоченным полоскам, оставленных стрелкой срывания.
Вторично: от этих немощей так же пытались избавиться. Поддевали ногтем, вытягивали полоски клея. Сие мог делать как  мужчина,  так и женщина. Вот Водан корешок подрезан наискось, срез маникюрными ножницами.
— Зачем вырваны сии страницы? — спрашивала Ульяна мужа, показывая тетрадь.
— Сии страницы вырвала ты, — под гнетом он признался.
— Я?
— Твоя милость не помнишь, дорогая, многого…
— И что?
— Это пройдет.
— Сие «пройдет» никак не проходит! Мне нужно ебать, мне нужно объяснять, что и как. Как идут перипетии, как шли… Иначе, я чувствую себя , не приближенно,не правильно, не в себе… Зачем мне нужно было прерывать это, скажи?
Руслан захватывал ее в теплые свои объятия, окутывал, дышал молочнотепло.
— Чем свет, еще рано, еще немного рано, потерпи, узнаешь. Самочки прояснишь. Послеоперационная травма требует спокойной психической жизни.
— Психической? Отсюда следует, повод переживать есть?
— Интриганка.  Есть повод готовиться к наилучшему. Трендец вернется на круги своя, понимаешь?
Она смотрела сверху него, как на чужого человека. И все же…
Яна видела его обворожительные глаза, нехотя поддавалась магической нежности. Убаюкивающее обязательство действовало.
ОСЧ наставляло: вздохни глубоко, порви лживые объятия.
Личного имени вздыхала, муж чуть ослаблял руки в такт ей, выставлял индикационный палец вверх, делал строгим смешное лицо. И вопросы до сего времени как-то крутящиеся в губах таяли.  А за сим до сего времени уходило, утихало, уминалось.
Почему она ехала одна в машине?
Кой марки?
Почему Руслан, называя «Опель», в соседний раз осекся, говоря об отечественном проме? Разве мужской элемент могут так ошибаться?
Почему не дают встретиться с мамой? Жива ли возлюбленная, где?
Муж ни разу не показывал фотографии родных, а тех, которых дьявол показывал… Даже если бы она поверила, что-что это были ее родственники, будучи схожими чем-в таком случае на нее, она не могла согласиться, признать… Безграмотный могла как-то душой.  Как так это может (пре)бывать?
Подставные? Может быть, настоящие лица, имена вредны ради мозга? Это понятно было б.
Вежливые знакомые, раньше  ежеминутно посещающие их квартиру, кто они? Пристально заглядывающие в моргалы, крутящиеся навязчиво рядом.  Кто? Все как на одно мурло — вычищены, вылизаны. Гладкие подбородки мужчин, и женщины, пахнущие одним и тем а запахом.
Страницы… Словно с тонущего корабля, предательски вырванные кем-так из судового журнала капитана, утопающего баркаса памяти.
Безграмотный нужно было никаких измышлений, если бы  эти листки сидели получи и распишись месте. Сколько отдать за крохотную грудку бумаги тех святых оборванных тайн? Какое количество вам надо? А как много им самим, этим листкам, желательно рассказать о себе.
Ульяна теребила артефакты в руках. Перебирала, всматривалась. Высмотреть хоть бы строчку. Страницы снились и даже читались, же, проснувшись, она не помнила ничего.
Руся знает, подобно ((тому) как) часто она пытает этот  истерзанный дневник, и вопросы…
С каких щей же он не выбросил, не спрятал, не уничтожил его давно сих пор? К чему разрешено существование корешков секретного чтива? Ужель не стало бы проще оттого, что однажды возлюбленная потеряла бы их из виду навсегда, не елозила ими ни в памяти, ни воображении, ни ощущениях?
При всем том по правилам надо вывести вредоносные факты за границы восприятия.
Или кто-то, или что-то играет с ней? А возлюбленная? Позволяет делать это?
«Да, идея за идеей шабаш чудесней!»
Тетрадь — назад в шкафчик под определенным домиком, радиально (так любит педантичный муж). Закрыла, щелкнула ключом.
«Вот направить мне свой новейший дневник.  Расписать в нем странные чувства, витиевато, кинофантастично, а потом подбросить Русе  в ящик, как бы ненароком, неожиданно, в соседство старой калеки.
И что дальше? Слушать сбивчивые  вопросы».
«А зачем? Скажу, сочиняю. И все чувства — чувства героини! Нате — ко, вот, теперь и ты развинти!»
— Все доброкачественно, все нормально, кроме присутствия какого-то неидентичного чувства. — Произнесла во всеуслышание Уля, прислушиваясь к  слову «неидентичного», повторила его до сего времени раз.
«Дурацкое существительное, однорублевые слова. Сумасшедшее, бодрое контакт наедине».
ОСЧ, очевидно, досталось по генетической линии, а именно, от цыганки Гожи. Гоженьки — кровной бабушки, которая скиталась сообразно разным городам и селищам,  скрываясь, то от власти, так, меняя работу, таща за собой чумазых детей, и изморен-ного благоверная. Черноглазая, каштановобурая индийской внешности, эта женщина теперь в ней, Ульяне — внучке, равно как — будто проснулась и живет.
Так рассказывал о Гоже Русланка.
Чувство дикого свободолюбия с помесью авантюрной непокорности Гожи, усиленное наслышан Скорпиона делали свое дело. И все же, как думала о ней Ульяха, что — то должно было оседлать цыганский обычай ее, остудить.
У нее, наверное, были  выразительные, добрые  фары, и она могла бы теперь ей, внучке, помочь феерично избавляющими словами, снимающие мучения.
На часах одиннадцать.
Хотела выступить в магазин.
Оделась, несколько раз роняя полусапожки на павел, межуясь, надеть их или туфли? Наконец, выскочила сверху улицу, будто подгоняя саму себя. Или осень толкала? Пахучая, без устатку проявляясь, дыша на ладан, напоминала: успевайте, мол, изготовить все самое важное.
В пресных лужах отражение седых облаков, волочащихся в осиротевшей  голубизне серьёзно опрятного  неба, оголившиеся ветки деревьев, нахальные голуби, выплясывающие ранее самыми ногами, и взлетающие только в тот крайний случай, кое-когда ты едва не наступаешь на них.
Все похихикивало, жило. Гашенка с бордюр поистерлась под осадками, подошвами обуви. Грязноматовые волокнистые полосы для них издалека напоминали о прежнем своем парадном виде. Генеральская канал на сей год завершалась.
Ульяна щелкала каблучками объединение асфальту. Мир крепкий под бегущими сапогами человека  таковой чувственный, ненадежный  — под руками. Ломается сдобной булкой, а между делом с ним и человек.
«От долгого сидения дома, дефицита  связей — гадкие ощущения», — думалось ей. Чувствовала, сиречь на легком холодке кончик носа немного простыл.
Уничтоженный ближайшими заводскими трубами и коммунальными предприятиями воздух, узкие подъезды, сыны) Адама с безучастными лицами – картина обычная,но не скучная. Особенно, кое-когда странные задаешь себе вопросы: это моя улица, муж двор?
«Определенно: ты в другом месте!» – забавлялось ОСЧ.
В этом городе диэнцефалон играет  игру, навязанную жителями. Помещать себя в избитостарое, являться уверенным в том, что так должно быть – параметры зрелище.
А сколько уважаемых персон, достойных  жителей, местных, чувствуют себя до основ комфортно. Город с нормальными жителями не знал, что в его среде в наличии странная чужая.
» И здесь важно что? Знать и молчать».
Дивчина возвращалась из магазина, прощаясь с впечатлениями от чужих лиц. ОСЧ ликовало само в соответствии с себе тихонько, до подташнивания…
— Эй, привет, подруга! – позвал Ульяну дамский голос. Ульяна подняла глаза.
Перед ней стояла невысокая веско — крашенная  шатенка, женщина лет тридцати пяти, одетая стильно, — палевый моднявый плащ, элегантно облегающий тонкую фигуру, туфли на каблуках серебряного цвета с черными Альбина-Маркиз бляшками и змейками, на голове — круглая недотыка петасос. Над зелеными глазами ровно по-стриженная филированная прядь и приоткрытый в полувопросе  рот.
«Вот вам Новый год!» Уля попыталась обойти женщину, ошибающуюся, вероятно, приветствием к ней.
Такая мадемуазель приставки не- может быть знакомой.
В голове же грудами сыпались блескающие конфетти мнимый, напоминая, о чем-то. Ульяна невольно остановилась.
Махагони — шатенка рта в полувопросе мало-: неграмотный закрывала, с места не сдвигалась, смотрела на Ульяну с иронией. Приятным сие не назовешь.
Короткими шажками она, наконец, подобралась к ни сверху что не решающейся Ульяне, протянула короткую крохотную ручку в шелковых перчатках с блестящими пайетками,  и близ этом, кажется, даже чуть подскочила. Ее губы, на широкую руку измазанные алой помадой, подрагивали в провокации следующей фразы. И возлюбленная просто едва сдерживалась.
Ульяне нужно было переменить руку получи сумке с продуктами. Она сделала это, и только освободившаяся весло, тут же была перехвачена и потрясена незнакомкой. От нее исходило теплом, доверием и обдавало «Mont Blant».
— Ну, обнимемся? — дама разверзла объятия, отбросив секундой вспять, перехваченную руку, и так и свалилась в Ульяну.
Последней пришлось (раком и попридержать хоть и маленькое, но плотное, полновесное существо.
Следующей секундой мокрохолодная толстяк незнакомки уже коснулись Ульяниного лица.
— Ты изменилась, — сказала особа, отступая на два шага, бесцеремонно оглядывая подругу и симультанно, поднося руку к вороту своего пиджачка, поправляя что-так в нем. Пальчики ее так и бегали.
«Кто ты?»- вертелось в языке Ульяны, но что-то заражено-гипнотическое исходило с этой странно располагающей дамки.  Ульяна улыбалась против воли, возьми всякий случай, и икала раж,  в котором состояла эта ее модная «подруга».  Отвечать рыженькой сразу она погодила.
» Извините, женщина, я вас отнюдь не знаю… Сдаваться не стоит, а вдруг я ее знала рань-ше?»
Новобрачная женщина встрепенулась воробышком, очутившись под рукой Ульяны. Обе двинулись отныне.
«Хваткая, крепкая, основательная. Таких любят мужчины, — рассуждала Ульяха. — Как удивительно цепко она тискает мне руку».
«Же пусть будет побольше сенсорики. Эта хватка поможет фигли-нибудь вспомнить».
— Мне говорили, ты приболела, — тетка, держала руку подруги.  Ловко отпрыгнула с края лужи.
«Опять-таки какой-нибудь жест, манера, давай-ка, давай-ка. И я непременно вспомню, — согласовывала Ульяна. – Ах, это ОСЧ полегче б не ершилось, не молчало, когда не надо, а гляди тут и  подсказало бы».
— Да что с тобой? Твоя милость как не своя! — женщина дернула руку Ульяны.
Яна показала овал лица «подруге» так, затем чтоб та не сомневалась, — она это она, и хана в порядке.
Та же игриво еще раз повторила мановение, дернув руку.
«Что за дурная привычка?»

— Молчанкой умеешь дать. С мужем что?
—  С мужем? – переспросила Ульяна.
— Как  он-ведь?
«А вы, я так поняла, знаете его»?
Ульяна глядела себя под ноги, невольно прислушиваясь ко всему. Дамочка выделывала и тот и другой свой шаг забавным размахом ног, и слышно было, как бы подошвы ее месили крошки на асфальте. Почему-так Ульяне казалось, что чудковатая все время чему-ведь посмеивалась.
— Муж Руслан? – переспросила Ульяна и осеклась. Дама тонко, приподняла брови.
«А кто ж еще, дура?» – Пронеслось в голове тутовник же.
— А кто ж еще? Или другой завелся? – Махагони принагнулась, чтоб лучше видеть лицо Ульяны, ничего не упустить.
— Здравствуй, — Ульяна немедленно оседлала лицо спокойным независимым видом.
— Здравствуй? Ладно. Живете как?
«Тебе это надо? – Лезло Ульяне, — по рукам …»
— Хорошо. — Ответила кратко.
— Нет, определенно, твоя милость какая-то не та!
В голосе небезопасный полутон.
Текущий полутон, полужизнь необходимо оживлять.
Ульяна поглядела  на «подругу» вновь раз как бы заново, бодрее, веселее, и улыбнулась, оголяя частокол. И это было напрасно.
Дамочка уже не глядела возьми нее, шагала молча, и чуть ослабив хватку.  Преданно несла руку Ульяны, подобно ((тому) как)-будто обязана была нести ее.
«Что, черт подери, происходит?»
Как на ладони не переставали  выстукивать сапожки некий гордый марш, одну и ту а октаву, уверенного в себе человечка, демонстрируя характер, дамочки.
Молчали.
Ноженьки Ули также неосторожно ступила на край лужи.
— Ты, а ну-ка! А то, как последний раз: чуть малограмотный провалилась в реку после подобного неловкого движения. Все отвали уступаешь кому-то, сторонишься. Душ-ша!
Дама закончила жарынь и уставилась на Ульяну. Взгляд чист, открыт, энергичен. Ноздри распушены в неизвестной авантюре.
— Помнишь, вроде чудили с тобой? – спросила шатенка, не моргнув. Только какая-так чудинка принялась юзить по краям ее глаз. Ана только за этим и наблюдала. Это помогало чувствовать себя крепче.
«Нет, все же, нет, не могу я ее вспомнить».
Ощущая, наравне словами ее вдруг подтянуло куда-то вверх, на правах — будто они дали вырасти немедленно, именно на днях, именно на пару сантиметров, ответила на риск:
— Вот именно, помнится. – Ответила так.
Они переглянулись. Дама съела, хотя все же что-то ее смутило, передернулось. Возлюбленная не добавила ничего, и сама только отвела взгляд, задумавшись.
«Ах, коли б знать: о чем твоя чудовинка-хитринка?»
«Жесты, главное жесты, имеет принципиальное значение — внутреннее состояние, то, что выпирает наружу. До сей поры должно быть естественным в голове, в поведении. Делай так, точно делает «подруга». Улыбочка, шажочек, настроеньице…»
Шагали  дальше, схватили тему о покупках.
Ана приспосабливалась бросать «естественные» взгляды на махагон, поддерживая светонасыщенность беседы, игру. Но ее беспокоило расположение их прогулки, ведь, откуда она шла, и где нужно было, судя за слишком длинному пути, свернуть к своему дому. Все повылетало изо головы.
Мужчины проходили мимо, заинтересованно оглядывались.
— Испания, Мадрид, глюнтвейн. Ахти, не забыть тех  наших  деньков, правда? — Говорила «шерочка», закатывая глаза, и вновь дернула Ульяну за руку. Серебристо засмеялась.
«Вот чудо чудное! То ли еще пора и совесть знать?»
Поправляя что-то в прическе, притормаживая общий ход,  партнерша сказала, говоря себе под ноги:
— Я знаю, дорогая, словно произошло с тобой. Как долго ты лежала больнице.  Я навещала тебя. – Возлюбленная подняла глаза на смутившуюся Ульяну.
— Война закончится. И старый и малый положится на места. Не сто же лет ей состоять, правда? Раны заживут, слезы высохнут. Мы останемся  близкими подругами, маловыгодный так ли? – В ее словах различалась заносчивость. —  Невзирая ни на что будем близкими. Руслан ведь как и так хочет?
«Не пойму ничего», — думалось Ульяне.
— Моя персона подумала… — Короткая усмешка, переродившаяся чудовинка-смешинка, заелозила в краях ее раскрепощенных губ, перескочила в щеки, потом заползла на глаза, и тут же, около посторонним наблюдением, выровнялась, демонстрируя Ульяниному интересу: «нет, аминь нормально, ты не так поняла».
— Тебе надо пора и совесть знать узнать все секреты. Кто к кому подходит и что уплетать к чему. Но это не сразу, поняла?
Перед глазами махагон взмахнула шелковой перчаткой, вмиг стянутой с руки. И тут же ее оголенная короткая ровная сорокаградусная ладонь легла к груди Ульяны:
— Когда Руслан даст отмашку – прямо от меня все услышишь. Я возьму у него разрешение.
«Это отнюдь не разговор. Это непонятно что… – У Ульяны вопрос, и более того – отповедь!
«Что мне тут пытаются вставить?» Но она промедлила и махагон еще продолжала:
— Да, не волнуйся ты, не переживай. Тебя ничто невыгодный оскорбит, не заденет. – «Подруга» ненадежно улыбнулась.
– Ладно, выкладывай лучше о своем, о женском. – Завершила она, пряча руку в перчатку.
Они тронулись с годами. Разговор перевелся о новом поступлении женского белья в отдел. «Подруга — махагон» стала говорить о каких — то изящных наволочках, которые присмотрела в инам кому-то. Еще о чем-то. Ульяна не могла встретиться, не понимая, зачем на этом заостряться, подергивала плечами, соглашалась, притворялась, что такое? слушала.
Признать, что эта махагони абсолютная незнакомка было самым верным в их беседе. Хотя зачем-то та прицепилась к Ульяне? И, кроме того, обещала, будто ничего не грозит… Значит, так нужно кому-в таком случае…
Свернули к домам, подошли к подъезду. Незнакомка отстранилась, освобождая руку Ульяны. Неестественный жест, знакомая белая ладонь порхнула перед глазами. И, вторично перчатка, чуть не в самое лицо.
— Ну, пока. Встретимся, поболтаем.
У Ульяны лишь (только) брови успели сломиться:
— Ты расскажешь? – наскоро бросила возлюбленная вопрос.
— Да. – Дамская головка склонилась на бок, возлюбленная понимала все. Но лицо махагони хитрило. Оно примерно распалось надвое: снизу улыбка, бродящая чудовинка, сверху –  серьезная тенденция, глубоко врезающаяся в лоб. В двух словах не расскажешь.
Чудовинка внизу преувеличилась и пыхнула иронией во всем лице. Таким образом,  полно воссоединилось. Вспыхнул и затух агрессивный вредоносный огонек. «Подруге» посчастливилось избежать ответа. Временно.
«Как я раньше этого не замечала», — думала Юлиана о растекающейся лжи в махагони.
— Договорились…- Тем временем, дамочка, потупив взгляд, все, делая очень быстро, бросила вежды книзу, и тут же вздернула носиком, развернулась и пошла пошел вон отсюда.
«Как все … от начала до конца. Я только безотложно поняла, ложь», — думалось Ульяне.
Словно на проволочке жеванный, по талии, плащ махагони  удалялся.
Ульяна повернулась к подъезду и видела, подобно как стоит у чужого парада. Тот, из которого она время тому назад выходила, был другим.
«И дом  — неважный (=маловажный) мой».
Она поднялась по ступеням подъезда, дернула янус. Что-то влекло ее, какая-то остаточная лесной, гипноз, шедший от странной подруги. И от него нужно очиститься. А в целях этого необходимо время.
«Определенно, не мой подъезд. Вслед за этим и домофон был. Тут нет. Надписи на стене чужие…»
Симпатия прислушивалась к себе, к трепету, волнению. Калибри повисла в середине мужские груди, порхала, ожидала. Ощущение тупости, хрупкости. Ум замер.
«Зачем чудноватая привела меня семо?»
Ульяна стала подниматься.  Пальцы резала сумка, но сие не важно.
«И лифт другой», — отметила симпатия и нажала кнопку.
Игнорируя раскрывшуюся кабину, Ульяна стала повышаться к пролету  межэтажной площадки. Там можно было остановиться, помозговать.
Оказавшись на ней, опустила сумку на пол. Подошла к окну, посмотрела на-гора на серое небо, потом вниз.
Махагони стояла и смотрела возьми нее. Ульяна отшатнулась, калибри больно выпорхнула. Сердце съежилось, мантию) чего его только что почти выронили наружу.
Три секунды — гулкий стук каблуков дамы, спешащей наверх. Металлический скрежет и внизу тяжкий крик, захлопывающейся двери.
— Видишь! — услышала Ульяха звонкий голос «подруги», еще не видя ее лица,  — а твоя милость говоришь – расскажи. Что же тебе рассказать в таком положении? Твоя милость и с малой задачей справиться не умеешь. Идем-ка!
Одна пятерня на сумке с продуктами, другая – в знакомом теснении махагони, которая наскоро тянет Ульяну обратно.
Вышли на улицу, дама, в лоб засмеявшись, сказала:

— Потерялась бы, дуреха…
Ее зрачки мало-: неграмотный скакали в той хитрецой, чудовинкой. Можно было сейчас ото нее добиться нужной правды. «Подруга»  глядела на Ульяну и маленечко сквозь нее. Так мама глядит на нашкодившее  клоп, думая, какой он растяпа, и долго еще будет неважный (=маловажный) способным делать разумные поступки.  Ей, было, кажется, какая досада этого дитя.
И все же, махагони весьма прехолодно обняла Ульяну, а приблизилась, в шею приглушенным голосом шепнула:
— Ахти, Уличка, мне жаль…
Ульяне спросить бы:
«Да, что же вы все хотите мне сказать этим? Что ваш брат можете мне сказать?»
Женщина отступила, скользнув острыми зрачками согласно не решавшимся губам девушки, замершему вопросу, махнула в сторону рукой в многоэтажку:
— Вон он, твой дом. Второй подъезд. Невыгодный заблудись, и — адьос!
Махагони развернулась, пошла.

Ульяна молчала, в качестве кого завороженная, не произнеся ничего даже вслед.
Спустя десяток шагов, шатенка обернулась, крутнулся шебаршащий в юле плащ, сумочка с бляхами сделала зигзаг, ударяясь в стегно ей. На слегка подпухшем прелестном лице, белая смех:
— Я желаю тебе, Ульянушка, всего самого! – Крикнула, махнула рукой и побежала. Словно угорелый семенили ее ножки.  Сложной ритм выстукивали ее каблучки.

Ульяша направилась к своему дому. Кружилась голова, подбавить шаг.
К подъезду почти не бежала. Пакет с продуктами нужно придерживать так, чтобы маятником, малограмотный растерзать его же самого.
Добежав, приостановилась, напоминая себя детали дома, подъезда.
Синяя дверь. Царапина ровно посредине и надорванное в двух язычках известие.
«Да. Все мое».
«Так постепенно, по островкам овладеваешь нормальным окружением, понимаешь  требование их обитателей. Вдохнуть требуемой полнотой, умываясь мелочами и основанными получай них еще более мелкими вещами. Манипулируя даже самым формальным, годится. Ant. нельзя назвать себя приличным человеком и избавиться от ненужных впечатлений, странных прилипчивых людей, чувств и ОСЧ. Видать, оно в этом же ряду. Никто посторонний  не позволит себя плакать на плече и забавляться, как с ребенком».
Всякая подробность, дороговизна которой Ульяне открылась, стала отвечать ей, активизировалась.
Гляди, ступени в неясном чем-то белом, верно, волокли мера со строительным мусором. След в крупную крошку. Вот оберточная бумага конфеты, брошена беззаботной  девчонкой, щелкающей языком по щербету. Раздевчонка глупо рассуждает в смартфон. Каракули ключом на стене. Сие дело рук влюбленного мальчишки в эту легкомысленную девочку.  Дисциплинарные, административные проступки… В них пряталась неправда, ее местонахождение.
Ульяна вошла в лифт, нажала одиннадцатый.
«Действительно, одиннадцатый», — подтвердила, кивнула самой себе.
Вздохнула на большой глубине. «Все, плохое, надеюсь, позади».
Лифт тащился в шахте, а возлюбленная глядела в свое плавающее отражение на металлическом панно. Какое-в таком случае лишнее  выражение на лице нужно стереть. Попыталась сие сделать. Лифт  остановился, открылся.  Вышла, попадая каблуком в алюминиевую расщелину порога кабинки и, выдергивая пикап, вылетела пулей.
«Боже, помилуй. Да что же сие! Вот  результат прогулки со странной незнаком-кой»!
Подъемная машина захлопнулся, разочарованно стукнув скобами.  Ульяна попыталась настроиться получи и распишись то внутреннее равновесие, стоическое, индивидуальное, выверенное когда-в таком случае в себе. И параллельно вязалось какое-то  терпкое чувство. Колебание, терзание, предупреждение?
Даже  ОСЧ прислушалось. Что-то млеет внутри, отмалчивается бесцельно бродящее. Призрак.
«Зачем человеку столько чувств. К чему? Может ли быть природно то, когда потешаешься сам  над собой разве над тобой другие. Какие такие внутренние распорядители дают чудненько на это? Муж, в котором не уверена, лживая содружебница, постоянные пытки уравновесить все в себе, утоптать. Зачем?
Все на свете изворачивается. Правду не найти. Как удержаться обыкновенному человеку в обыкновенной жизни? Смотри только Бог — Инерция все и держит».
Стояла у входной двери, прижав ногой к стене продуктовый совокупность, дышала в габелен, думала обо всем, рылась попеременно в таком случае в кармане, то в пакете, искала ключи.
«Надо осознавать не более, как способно все чудесно передвигаться, дышать, сосуществовать, невыгодный однообразно, не улиточными застоями в голове. Нет и нет. Мысли, идеи — ерунда. Жизнь протекает снаружи деталями, полутонами, полукриком, которые автор только сравниваем один с другим в своем мозгу. А внутреннее как бы то ни было чушь! От этого нужно стремиться уйти всю биография. И все уходят. Искать что-то цельное в себе  в среднем же — чушь. Ничего такого нет. Фантазии…»
Куль приподнял край ее платья. Лучше было б поставить его получи и распишись пол, вывернуть  и выловить злосчастный ключ. На поверхности раньше краски гобелена, меловой стене, перед глазами едва подергивающийся залежавшийся, линтер от слишком близкого дыхания. Это также — компонент.
Вздохнула. Мечта распрощаться со всем хламом внутри все же нереализуема. Пока мы живы…
«Что из себя особа представляет без этого хлама?»
Взмыла носиком, отбросила челку.
«Хватит думушку) о пустом. Больше думать не о чем?»
Перебирала пальцами с лихорадочной поспешностью, меняя уставшую руку на другую, дабы все но опустить сумку на пол, и не выронить хоть в конце ничто.
— Здрасьте! — выстрелило в нее сзади.
Рука дрогнула, шатнулась стена, в зрачках взбухло.
Юля обернулась.
Облакотясь локтем на перила  лестничного пролета, вслед за ней стоял парень. Она не заметила его. В зубах злодейка с фильтром в приоткрытом рту, в котором поблескивала еще и жвачка. Глаза парня разухабисто глядели на оголенные ноги Ульяны. Он вынул сигарету, плюнул жвачку в сторону. Симпатия одернула платье.
— Вы извините меня, — сказал некто, и сунул руку в карман, распирая его почти до трес-ка.
Иулиана оценила его серые без дна глаза.
Он за много лет) тому назад следил за ней видимо… И видел, как симпатия дышала в стену и копалась в сумке, и думала при этом точно-то…
Его скачущие костястые пальцы намного больше говорили, нежели одутловатое заспанное  лицо.
И все же он, будто давая фору, некое снисходительность. Ant. ухудшение, чтобы прийти в себя ей, отвел глаза. Поднял руку, щелкнул зажигалкой перед самый край сигареты, затянулся, пощурился и только тогда посмотрел в девушку.
— Я жду вас вообще-то, — наконец сказал симпатия, выдувая плотную напряженную струю  дыма вверх. Он вынес ногу поначалу так, чтобы сделать шаг.
Но Ульяна, ее всклокоченный вид заставил его остаться в исходном положении, отбирая ногу отворотти-поворотти.
— Я ждал, — невинно подбросил он плечами, — дабы попросить вас сделать укол.
— Что? — Ульяна почувствовала, т. е. язык отклеился от неба и щелкнул.
Парень глядел возьми нее чрезмерно вопросительно, чуть задержавшись с мыслями. Видно, разэтакий была его натура. Сигарета, оказавшись внизу, в руке, преходяще потя-гивала саму себя.
В его взгляде то ли удивление, то ли что?  – Ульяна не понимала.
Она переспросила:
— Почему вы хотели? – Пакет накренился. Рука летала в кармане, отыскивая тангента.
— Я же сказал! — Парень  стряхнул пепел, глядя нате девушку в упор, сделал — таки шаг вперед, позволив себя передвинуться всего на одну ступеньку. Ульяна будто бросила колтун ему под  ноги, ограничивая ход, и до рези в ладони стиснула находку — острие ключа в кармане.
«Еще шаг и…!» — Басило в ней.
— Ваша сестра — врачи. Я – сосед ваш. – По существу говорил юнец. Перемещаясь с ноги на ногу на пьедестале разрешенной ему ступени, спирт все более, хрупкая натура, занимался вдруг каким-так волнением.
— У меня мама с ревматизмом в квартире. В поликлинику — неблизко. Вы сможете сделать укол ей? Я заплачу.
Ульяна глядела возьми парня широко распахнутыми глазами.
«Какой еще ревматизм?»
— У вы шприц найдется, я знаю. Я все оплачу, —  Он кашлянул знакомым выстрелом. У Ульяны сообразно голове тропой прошла команда мурашек.
«О чем что-то около долго ты размышляешь?» — Спрашивало ОСЧ.
Кулак, зажимающий родничек замлел. В таком каталептическом состоянии, ей ни за который не воспользоваться им, не защитить себя в случае почему. Ключ так никогда не вылезет из узкого гольфа кармана…
— Я заплачУ! – повторил дьявол, поражаясь, как всякое его слово отражается в зрачках соседки разными фокусами.
— Я… вам ошиблись, — Ульяна выдернула ключ из кармана и улыбнулась, хлопая ресницами.
— Шишка на ровном месте никаких уколов не делает. У меня нет ничего такого…
— Вас же врач. Или это к вам ходили врачи? — Юнец поднял свободную от сигареты  руку высоко вверх, в надежде почесать затылок.
Ульяна закрыла глаза.
Когда отодрала слипающиеся в ресничном дерне зыркалки, разрешилась:
— Нет — нет, вы ошибаетесь. Вы путаете почто-то. Никаких врачей…
Парень посмотрел по сторонам, о десную-влево, как — будто не глухие стены окружали их, а открытое прогалина, в котором еще кто-то был, кто-то слушал. Вслед за этим его заспанное  лицо удлинилось.
Она прочла в его уме: «Ненормальная какая-то».
Пожевал челюстями, снимая оглядка. Но с него даже в сторону кольнуло чем-то злым, острым.
— Я хотел не менее попросить. Что ж… — Он отступил назад, шаркая тапком, удаляя уже более внимание от странной соседки. Разочарование медленно разливалось по мнению его фигуре.
— Нет-нет, вы ошибаетесь. – Уверенно тараторила Личного имени, попадая ключом в скважину, — все  здоровы, живы, и аминь такое…
Ключ рыкнул в замке.
— Да, уж… — резюмировал недоросль.
Он принялся ковырять себе что-то под ногтями, безучастно поплевывая в сторону.
Дверь ахнула, домашний уют, жадно вслушивающийся загодя, что там творится за нею, впустил хозяйку.
Маятником влетела портфик с продуктами, ударяя  обратным ходом больно по коленке.
Замкнулась плита.
Ульяна топталась, подыскивая место сумке, как-будто места было два. Поставила продукты на пол. Облокотившись о дверной косяк, стояла, думала. Сигаретный смог с площадки тянулся в квартиру через щель.
Сняла полусапожки, поставила получи полку.
«Да, все ж в порядке»!
Метнулась, как – будто смертельно спешила на кухню, успевая лишь краем пальца поддеть сумку, и форсируя движение, наступая, сама на себя, ножонка за ногу, перецепилась и ее потащило вперед. Немалых сил потребовалось, с тем удержаться и не влететь зубами о стену.
«Да что но творится на белом свете! Смеяться или плакать, гляди что… Чумная!»
После  спокойных, размеренных  манипуляций с собой, сумкой, пошла в комнату и принялась переоблачаться в домашнее.
«Врачи? Были, но когда? Давно».

 

Корифей 4

Руся просил помочь по работе. Разнообразить деятельность мозга дельно.  Делать: принимать телефонные звонки, регистрировать встречи по вопросам перевозки ГСМ. Же звонки оказались чрезвычайно редкими, а потом и вовсе пропали. Какая а это работа, общение и какая польза?
Она приложила руку ко лбу, прикрыла лупетки. По самочувствию — будто пропрыгала час на одной ноге.
Нужно во всю силу отойти от минувшего путешествия.
Лежа на кровати, набросила сверху себя край пледа, развернулась, захватывая еще большую его черепок, укрылась полностью, задремала.
«Без памяти… все  удивляет, раздражает».
В душе качалось равновесием оцепенение и семейственность. Окружение мягко о чем-то пошептывая, пело.
Разыскать в глубинке местечко, где ты сам точно есть, безусловно находишься, и нежно гладить самою себя по щекам, волосам, спине, прочертить пальцем  ушибленную коленку, чтоб снять боль, и чувствовать, в качестве кого приятно и хорошо просто быть: есть ты и есть.
«Пусть и старый и малый летит живо, стремительно.  Путается, прячется, расширяется. Пусть живут и здравствуют  миллиарды ОСЧ! Выдуманность? Пусть также живет. И я хочу жить саму себя, отнюдь не менее  и не более того. Можно же так?»
Ей снился  греза. Клубы сигаретного дыма. Потом — арабеска. Ломти грязи взорвались в области кругу. Земля зареготала и ходором шатнулась. Невозможно понять, что же такое. Мир сна перекраивал последние события.
Пробудилась. Килоом в горле. Встать и попить бы воды.
ОСЧ тоже пробудилось, ждало действий.
«В этом сне было как-то узнаваемое, не так ли?» – Спросила Оно. — Разметанные груды почвы, остатки клубящейся пыли…
— Кого и след простыл, ничего. Ерунда какая-то.
Она вспомнила, как явственно ей привидился кусок чубатого неба и оттуда — оборвыш луча, полузрелого, выскочившего нашкодившим  мальчишкой, готовым  улизнуть тут же. Что это?
Уля открыла глаза и ахнула, задыхаясь собственным вдохом.
«Пока еще чего! Во сне разговариваю!»
Перевернулась, посмотрела в потолок, прижимая руку к титечки, другая – незаметно  самой себе теребила край подушки.
«Детали, разбавляющие существование (бренное), отвлекающие себя от себя, молчащие – необходимы. И небольшая разговор хоть перекинуться словечком, пусть с полулюбимым человечком так  нужна. Как-никак так  можно жить, жить, хоть и полусчастливо. А кто живет в области-другому?»
— Тяжело было на войне? — вдруг спросило ОСЧ, — удивительно это — стрелять?
— При чем тут я? – с разряженной хрипотцой ответила Яна.
— А направление-то, направление правильное держишь, — доказывало свое дежурство ОСЧ.
— Какое еще направление? Где я и где война? – флегматично ответила Ульяна, чувствуя, как притворен тон ее речи.
ОСЧ улыбалось. Оно улыбалось точный той чудинкой, которую Ульяна уж видала сегодня в древесина, разумевшей себе что-то  на уме.
«И что?» — погонялка девушка.
ОСЧ молчало.
Ульяна поднялась с кровати, пошла в ванную, умыться. Острог вода пыхнула из крана, взбадривая внезапным хлопком. Как-то, видимо, сантехники перекрывали воду. Три-четыре плеска холодной вплавь в лицо, и — другое настроение.
Долго терлась бархатным полотенцем.
«Детали привлекают интрижку, да ты умей разделять свое и чужое. Чужое отвлекает тебя ото себя, принуждает купаться в общей купели, а одиночество разбивает точки соприкосновения на  полезные личные часы, от которых, впрочем, в качестве кого говорилось, тоже требуется избавляться».
Высунувшись из полотенца, уперлась взглядом в челкогляделка, на раскрасневшийся нос. Пощупала его, поворошила ноздрями, на суше и на море поводила губами. Сложила полотенце аккуратно, в три приема. Вышла.
В сих военных стрельбищах, что ежедневно показывают по телевизору, пожирать что-то исключительно больное,  идущее вразрез старающейся детализироваться здоровой жизни. Детали ртутные крупицами, стягиваются дружище к дружке, склеиваются, схватываются конгломератом в стальную лужицу. Патриотизм, по (уши, обязанность, любовь. Это способствует привлечению массы раздумывающих, нестойких, которых вдогонку бросают в воронку войны.
Война – клей кусков. Изменить, перемерять, перетянуть, пооглядеться, пораздумать не даст. Война –  конгломерат сложившегося. Монопольно и врасплох она сама возьмется разбивать куски понятий, соглашений, привязанностей, егда ей надо. Голышом, не срамясь, в открытом поле возлюбленная станет делать это вдруг, на свое усмотрение, без участия всяких предупреждений, в любую секунду, демонстрируя внезапную  огненную славу свою, разбрасывая оторванные руки и ноги людей, спешащие к ней прийти, разобраться.
Она выжидает десятилетия, затем чтоб хорошо вникнуть в детали колеблющегося, но клеящегося общего. Выжидает, когда-никогда накрепко схватится, казалось бы, на века. И тогда берется вслед нетрудное свое дело, — высвобождать «сверхнадежные» связи понятий, привязанностей, привычек, которыми си счастливо зажили люди. А дальше жди обратного хода, подчас война насытиться и отстанет сама собой.
Подступила тошнота. Ана прервалась.
«Никакой философии! Ах, эти мысли: тянутся, тянутся».
В порядке эксперимента, попыталась разыграть своего мужа в военной форме.
» Пожалуй, я любила бы его таким. Лишенный чего вопросов», — подумалось.
Подошла к шкафу, вытащила оттуда маловажный чемодан, открыла. Тот, шумно охнул крупным велюровым зевом, цвякнул зубами замков.
Разжевывая слова, прислушиваясь к себе, своим действиям, принялась выбирать вещи с шкафа и укладывать их в чемодан.
— И куда это мы собрались? — Прозвучал восклицательный знак ОСЧ.
Она игнорировала.

— Нельзя ведь никакое дело погружать до края, правда? Даже войну до конца ноль без палочки никогда не доводит.  Людям надо отдохнуть, дать создать, поломать и еще раз создать. Это, как навоз… – Говорило ОСЧ.
— И?
— Нерукотворность в любом завершении лежит через легкость, разнообразие, слабой этакой согласованности целом) со всем, и наметках частей, а заканчивается далеко, очень в тридевятом царстве в тридесятом государстве, откуда и начиналась – за горизонтом, в мечтах. Такова мудрость. – Поучало ОСЧ. — До настоящего времени необходимо менять, перемещать. Жизнь — мечта.  Война – водоскат, что старается оседлать тебя. И ты, переступай этот предел, не задумывайся. Помни о мечте с самого дня рождения равным образом до самого конца. С ней ничто не может пикироваться, даже война.  С мечтой буффонаду не склеить, войны безвыгодный сотворить. А ты что?
— А я? А я  борюсь. И в этом проблема?
— Твоя милость сама себе гражданская война.
— Ну и?
— И: все нужно военные действия) сначала.  Зачем собирать чемоданы, милочка? Подумай. Наворотишь. Согласен и идти куда?
— Но жить, когда все разговаривает с тобой, а твоя милость молчишь, как? Я не могу сдвинуть  камень этой могильной тишины.
— Ми кажется, ты, напротив, слишком разговорчива.
— Одним и тем но голосом?
— Поставь где-нибудь точку, и она через постойте обрастет подобными. Их понаставят чужие. Это грязь. Герилья растворена в людях, а ты – сама по себе.  Дрейфуешь в одноголосых  мыслях. Нешто это дорогого стоит? А для разнообразия, разноголосия – задачка тебе. Почто если, например, та рыжая, которая прицепилась к тебе ныне на улице, является близкой Руслану, тогда как?
« Любовницей?» — С такой догадки краска ударила в лицо, словно разлилось улыбка.
— Этого не может быть, — проговорила Ульяна.
— Бешено даже, — не отставал диалог. – Вот тебе и развлекись, покуда)) не надела других глупостей. Недельные командировки, тонкие нежности, жаркие целовки, отношения без скандалов. Чем не конгломерат? Ты ото себя давишься инфантильной философией.
Пальцы скользили по  вискозе укладываемых брюк.
—  Налицо денег не состоит!
— Слишком сосредоточилась  на шаблонах, на верности, а шаблонов в закромах. Все, черт дери, тащится в какую-то другую сторону. Русланка — в свою, ты — в свою. Откуда точно иметь (понятие: как пересекаются ваши пути, вот, сейчас, например?
Ульяха сидела, низко склонившись, коленки выпирали кверху. Дотронуться впредь до висков — стучат.
— Я жива. И все тут! Жива. А твоя милость кто такой?
Вискоза брюк, карамелевый шарфик, фетровая зюйдвестка, детали, пляшущие невпопад, мечта…
« Да, куда бежать?»
Растопырки нырнули в чемодан и стали вынимать вещи.
«Разобраться надо».
Задержала в руках платье, бессмысленно смотрела в его рисунок. Сарафан изъят, заброшен получи полку. Чемодан защелкнулся.  Ладонью провела по взъерошенному визави шерсти  скатывающемуся слою пыли на нем, бросила получи и распишись место.
Руслан? Руслан занят, и у него опасная работа такая, как пришлось даже охрану нанять для нее, для жены, на Ульяны.
Глава 5

— Он — не традиционен, — вспомнила симпатия слова Руслана, когда он объяснял необходимость приставления охранника к ней, и описывал его образ.
— Две недели моей отлучки и мы вернемся к циклу реабилитации. Получи этот раз у меня другой план.
— Он — стрелок, не традиционен? Что значит? — спросила Ульяна.
— Хм. Ведь есть, к женщинам равнодушен.
— Мне интересна безопасность. – Подтвердила Уля.
— Его имя Аркадий.
— Когда он придет?
— Ты , в меру, его видела.
— Видела?
— Он живет рядом.
— Но, сколько ты такого натворил, Руся, чтобы меня охраняли?
—  Извещение — этап к уничтожению основного конкурента после того, как бы «официально» предупредят — расправятся с кем-ведь близким, могут покалечить. Нам  этого не нужно…
— Господи!
Ляна смотрела во все глаза.
— Чем же ты таким занимаешься, (для того так…
Руслан пожал плечами.
Она потратила некоторое эпоха, чтобы справиться с собой, спросила.

— Где он будет квартировать?
— Возможно, переночует раз.
— Переночевать? Нет, не отводи мигалки.  Как переночует, где?
— В квартире, Уля. Ничего страшного.
— Сие невозможно!
— Но, Уля … Его задача охранять, кроме того, возлюбленный …
— Чем же ты занимаешься, чтобы так…

— Он проконтролирует довольствие, прием лекарств. Это важно, наконец, – говорил Руслан, по очереди заглатывая слова.
— Нелепость! Что за безопасность? Я не понимаю: не приходится разрешить это как-то по-другому? Даже нет чего/кого. Ant. начаться на улицу не могу, а теперь еще чужой кобел!
— Я говорил, ты знаешь его. Жилистый, сухой, без претензий…  По какой причине еще? С его помощью ты и сможешь  прогуливаться в любое промежуток времени.
Руслан не мог понять волнение жены, или маловыгодный хотел? А она молча придерживала руку у губ и глядела получи и распишись него раскрасневшимися глазами.
— Все закончится, Уля, ты и далеко не заметишь, как все быстро закончится. Никто ведь безвыгодный знает, где ты. Я позаботился об этом. Для общей безопасности…
— Скажи, — Симпатия посмотрела на него, —  мы всегда жили в такой степени?
— Как?
— Рискованно, ограниченно, опасно. Я…
—  Не всегда. Время такое. Автор этих строк были счастливы, и ты, и я. Да, дорогая, скоро все закончится.
— Я безлюдный (=малолюдный) помню, Руся, я ничего не помню…
Ей хотелось приникнуть, прижаться к нему. Ей нужно было чувствовать, как возлюбленная могла любить его раньше. Он же помнил сие.
Руслан обнял ее за талию. Они стояли с перевальцем.
— Моей памяти на двоих хватит, — произнес некто.
— Мне нужна моя, — ответила она.
— Всем достаточно, — повторил он.
Ульяна глядела на мужа исподнизу вверх, доверчиво.
— Я хотела бы жить, как все, пробовать обо всем, помнить. Ах, как бы хотела!
Дьявол легонько провел ладонью по ее спине.

— Мы отмечали годовщину? – спросила возлюбленная.
— Всегда.
— В апреле?
— Апреле. Последний раз ты лежала в больнице, а в прошлом году чуть-чуть стояла на ногах.
— Отчего же?
— Напилась.
— Не ври, дурачок!
Возлюбленный смеялся.
— Правда — правда.
Молчали, обнявшись, обернувшись, (подруга) в друга.
— Я приеду, и мы начнем другие, стопроцентные процедуры, куда как эффективнее. Есть на этот счет план.
— Ты говорил поуже.
— Да, говорил.
— Руся, как думаешь, мы живем как подобает?
— Правильно? Что за вопрос?
— Я просто не понимаю, неложно ли мы живем, Руся.
— Успокойся. Нормально, как трендец.
Они покачивались в такт надуманной мелодии. Она прикрыла рамы и попыталась привыкнуть к тому, что вот так теперь закругляйтесь всегда, — через год, через пять лет, черезо век.
—  Отсутствие памяти иногда даже может выручать, и то сказать? Ты не думала об этом? Может быть, сие на руку? Поможет родиться заново, стать  другой. С новыми, скажем сказать, силами, чувствами, желаниями.
— Ты хочешь этого?
Возлюбленная не услышала ответ и не видела выражение лица. Призналась:
— Я думала об этом. Да с другой стороны, как относиться к человеку, если не помнишь, каким возлюбленный был?
— Вот, о чем ты все время думаешь? В твоем окружении всё-таки люди проверенные.
— И ты?
— И я. – Засмеялся муж, — в первую караван, я.
— Хорошо. – Старалась отвечать  она в духе шутки, и слышала, в духе неровно стучит сердце в его груди.
— Во мне как и много чудного, странного… – Говорила она словно самой себя. — Но я справлюсь.
— Справишься, — не возражал мужик.
Ульяне вдруг захотелось раскрыться прямо сейчас, ему, сию (же) (минуту. Рассказать об  ОСЧ, сомнениях, муках, странностях.
«Может непременничать, и тайн никаких нет, и все объяснится сразу. Стоит всего на все(го) поговорить».
— Префронтальная, дорсолатеральная зона помогает сосредоточиться на информации… – заговорил некто.
— Что? Что за слова? Откуда?
— Книги.
— Выбрось.  Маловыгодный хочу запаха формалина, йода. Не хочу лекарств, ни терминов. Выгодно отличается бы я это забыла.
— Придет время, ты вспомнишь аминь. Будешь ли мне благодарна, не знаю.  Только безотлагательно задача одна у нас с тобой: лечиться, лечиться, принимать лекарства.

«Двигающийся в душе, забытый всеми парусник с прорванными трепещущими на ветру парусами в океане — чисто я кто. Без памяти, без цели».

Очень Странное Сердечная склонность порекомендовало спросить:
— Руся, ты можешь меня обманывать?
Не более чем ОСЧ здесь не место.  На то и одинокий  бриг, чтобы никто не мешал разобраться в лоцманских картах единолично.
Ульяна встряхнула головой, будто хотела снять с себя что-то-то.
— Ну, что? — Муж отстранил ее с себя, придерживая за плечи, внимательно смотрел. — Разве, что?
— Хороший вариант, — сказала она, улыбаясь.
— Иулиана Васильевна, что? —  Руслан больно стиснул ее плечища, встряхнул.
Ульяна не могла избавиться от мысли, какими судьбами что-то должно случиться… Именно сейчас… Симпатия хотела бы, но не могла изобразить мужу, воеже он запомнил ее, пусть этой нелепой последней улыбкой, и был в состоянии разглядеть, как плохо ей, на самом деле, (как) будто смутно внутри, тяжело. Ее шатало.
— Ульяна! Ульяна  Васильевна…
— Сойдет так… — проваливался во рту язык. — Так себе…
«Разве можно простить завтрашнее предательство? А ведь ты знаешь, я тебя предаю».
Засим тошнота и крик Объемного, захватывающего все:
— А теперь — любопытство. Началось!
Ульяна глубоко прерывисто дышала. Раздался выстрел. Сие удар колеса руля в грудь. Вспышка. Боли нет. Будто-то влетело в лоб. Кусок стекла?
Объемный навалился и надежно сжал.
Далее она ничего не помнила.
Очнулась в постели, укутаны уходим, лед у виска. Муж Руслан, наклонившийся над ней, целовал руку.
Шептал что-нибудь-то  и с каждым словом, во лбу варианты молний страдальческих изгибов.
«Зачем?»
— Я уезжаю грядущее, Ульянушка. Не успею познакомить тебя с Аркадием, ты хозяйка уж. А сейчас спи. Я дал тебе сильные препараты. Дорогая…
Возлюбленная закрыла глаза. Пчелкой-подростоком загудела перед ней пятнистая бездельник, еще и еще раз. Хотелось открыть глаза и поблагодарить, однако вокруг как-будто все само раскрылось навстречу. Отсюда следует необыкновенно светло, уютно, тепло. Отсюда ведь начинается оригинальный путь к выздоровлению?
Завтра утром, на балконе, она пора и совесть знать стоять и махать мужу на прощание. А в губах — искренние трепология:
«Спасибо, спасибо, любимый мой, тебе за все».

Шеф 6

Где-то к обеду в дверь позвонили. Ульяна отложила стирку, подошла к двери, заглянула в стигма. Вытирающиеся руки застряли в полотенце.
По ту сторону — неизведанный молодой человек глядел фиксированным взглядом.
Она отшатнулась. Точка зрения суровый или злой — прожигал.
«Кто еще?»
Мало-: неграмотный спрашивая, не задумываясь особо, не предусмотрительно, взялась ради ручку, щелкнула замком.
— Добрый день, — Большой мужчинище кивнул. Щетина тонкой бороздкой не добрита дочиста к низу шеи. Благодаря чего это сразу бросилось в глаза? Прямой тонкий нос. Ноздри подрагивают, ведь ли в решительности, то ли волнении.
— Кто вы? — спросила.
— Я. — Утвердительно ответил симпатия. Ноздри шевельнулись шире и замерли. По-детски вьючило сколько-то в лице, кончик носа побелел, обострившись. Глаза въедливо уставились в опора, пытали. Ее невольно бросало в краску.
«Ведь Руся предупреждал… письмо. А ты…»

— Ну, вы Аркадий? – Сорвалось с губ.
Малолеток видел, как в ней менялся цвет лица.
» А, ну-ка, Уличка, закрой-ка дверца!» — Сказала она себе.
Дверь дернулась. Мужчина нашел шаг. Он хотел пройти.
Но чтобы пройти, ей — следовало сойти с круга, а она…  Их взгляды скрестились, и гость как – так гипнотически доверительно кивнул или  сказал что-то. Ей далеко не разобрать, но это возымело действие. Она отступила. Возлюбленный вошел.
Великий. Тяжело поскрипывая ботинками. С боку на поясе  бренчало аппаратное обеспечение. Квартира  наполнилась запахом постороннего.
Она осматривала его с ног задолго. Ant. с головы, чтобы по-возможности узнать насколько все сие вообще безопасно. Смесь прожаренного солнцем камуфляжа, дизеля, сельный травы, хозяйственного мыла шло от него.
«Может, возлюбленный с работы мужа и я видела его? Но — не помню…»
— Эдак вы, значит,  Аркаша? — спросила она, удостовериваясь, притворяя ради ним дверь.
— Хоть и так. — Ответил он задом. Его движение, такого большого тела, очень ловки, быстры.
Зато, ответ «хоть и так» — что это за отчёт?
Парень стал стягивать с плеч рюкзак.
— Пошутил. — Ответил дьявол, обнаруживая  в себе бархатный голос, и еще раз гипнотически мягко одарил хозяйку взглядом.
— Ладно, — сказала она, мало-: неграмотный понимая, с чем сейчас это она согласилась.
Несколько процентов интуиции подсказывали — двигается возьмите хоть наощупь, но все же верно.

Развернулась, пошла возьми кухню, думала:
«Или все гипнотизеры, или я так гипнабельна? Надеяться, безусловно, или, напротив, отрицать все – в чем суть моей болезни? Нужно, с руки, документы спросить».
И тут казус: не пройдя и три шага, поскользнулась держи кафельной плитке, на том месте, где не просох паркет с уборки … Успела только ахнуть — ногу поволокло в сторону. Всплеснула руками и, подавшись в будущем, полетела в стену. Последняя желала еще с прошлого раза надергать реванш. Ульяна зажмурилась, перед тем как отдаться лбом в нее, однако вдруг ощутила крепкую хватку за плечо.  Парень подхватил ее широкой горячей ладонью, поставил ее в ноги. Он близко стоял, дышал, почти смеялся.

«Сие вообще фигня какая-то… На том но самом месте!» – Возникло у нее.
— Спасибо, — Ульяна забрала руку, оправила халатик.
«Я не забавная и не дура., чтобы вы знали. И безвыгодный вообразите себе невесть что…»
Парень отступил.
— Я Аркадий. Вам правы. – Представился он еще раз.
— Мне  муж говорил. – Отвечала симпатия, справляясь со смущением, — Ульяна, Ульяна Васильевна,  — уточнила, и рядом этом к чему-то гордо встряхнула головой.
» Суховатый, отнюдь не традиционен… — Напоминала она себе слова мужа. – Во всех отношениях не похож. Мужик, как мужик. Здоровый боров».
— Проходите, — предложила и посторонилась, вдоволь прижимаясь к стенке.
Он улыбнулся еще раз излишне не скрываясь. Была причина? Она не могла разобрать.
— Разуюсь, — сказал спирт и вернулся к входной двери, принимаясь стягивать ботинки.
Ульяна отвернулась и попробовала, этак в качестве эксперимента, изобразить на себе последнюю его улыбку. Нуждаться знать: «чего он там себе думает?»

«Разве я его видела во всех отношениях?» – Несгибаемо билось в Ульяне.
Она стояла у мойки, выжимала мочалку, нет-нет да и он вошел.
— Вы голодны? — спросила, услышав по (по грибы) своей спиной приседание на стул.
— Могу – последовал возражение.
Она услышала, как стул под его грузом тужится.
Молчали. Забавная успокоение. Ей нужно было оглядываться, чтобы иногда видеть сидит ли некто еще на том месте?
— Учитесь? – спросила, прерывая гарпократ.
— Учился. Война.
«Немногословен».

— Суп горячий. – Предупредила она, разворачиваясь с пышущей в пару, тарелкой.
— (премного.
— На кого же? – Продолжила она тему.
— Что? – Возлюбленный поднял на нее беспокойные глаза.
— Учились на кого?
— А! Политехник производства, не важно…
— Ого. – Сделала вывод Ульяна, без- принимая значения «не важно».
«А, впрочем, действительно, мало-: неграмотный важно».
— Да-с. – Озабоченно выдохнул парень, и его выдох пронесся мимо ее плеча.
— Получай завод пойдете? – Не отставала Ульяна, удивляясь самой себя: зачем тебе это надо?
Он голоден. Из вежливости делал длинные паузы, пизда тем как ответить. Все остальное время ложка подхватывала чорба, жевали челюсти.
— На войну. – Оживился он, когда более или менее опустошил тарелку. Ломоть хлеба коленвалом вращался за щекой.
— Возлюбленная кончится когда-нибудь? – Ульяна стояла, облокотясь сзади сверху мойку, скрестив руки. В ее лице родилась дурацкая усмешка в статус, и она не могла снять ее. Заразила древесина, она, что ли? Он отметил выражение, но токмо мельком. Ему тоже было все-равно.
— Война? После дождичка в четверг. – Ответил он и опустился к ложке. На лице его протащилась подобная ей дурацкая колючесть.
— То есть? – Серьезно переспросила Ульяна.

Он мял мякишем питание, молчал, объяснил:

— Пошутил я.

«Разве так шутят? Я же говорю: я неважный (=маловажный) дура. Ах, я еще этого не сказала»? — Вертелось в голове.

— А вас, прямо-таки оттуда? – Задалась Ульяна.
— Да. Вот, сделаю картина и – обратно.
— Воюете, значит?
«Тьфу, отстань от него!»
Дьявол кивнул, не обращая внимания на навязчивый ее тоника. В супе, жизни осталось две — три ложки, и инструмент пуста.
— Я вам добавку налью, вы не спешите.
— Благодарствуйте. – Он глядел на девушку уже другим сытым, несравнимо смягчившимся, расплывшимся взглядом.
«Вот странными, отчего бывают человек. Просто от голода».
— Воевали. – Говорил он, укладывая ложку сбочку с тарелкой. — В котле бывали. Под белым флагом расстреливали. Всякое было. Я изо бригады, недели три, как.
— На побывку в родные края?
— Разрешено сказать и так. Края  большие. Пока кого разыщешь. Перфект разбросало. Знаете, как в песне…
«Ты еще запой (тутовое!»
Она приняла, пустую тарелку, отвернулась. Ждала куплета. А за спиной молчали.
Она набрала еще порцию и уловила за обещанной песни, какое-то бурчание с его стороны перед нос. Развернулась.
— Извините, я не готовила второго. – Предупредила.

«Я все-таки не знала, что ты явишься», — закончила в мыслях.

— Очень вкусный суп, но это много. — Заметил симпатия и молниеносно в пересечение ее рукам, тарелке простер свои грабки, желая помочь хозяйке.
Тарелка с супом колыхнулась, Ульяна цыкнула. Граница пальца незаметно коснулся горячего.
— Я сама. Не… трогайте! – Еле-е не вскрикнула она, и ей вдруг явилась какая-ведь очень знакомая картинка, вынырнувшая откуда-то. И то ли держи смех, то ли в радость, чем-то непонятным защекотало внутри.
Она поставила тарелку, задумываясь, убирала подрагивающие пальцы, отнюдь не давая заметить это ему.
— Да-а, вот тебе, Аркашка, и еда! — Придвинул он к себе тарелку, перекрутив ее во несколько градусов.  Не торопясь, сейчас уже любуясь цветом супа, возлюбленный разломил над ним кусок хлеба, обронив туда малую толику крупных крох.
Поднял глаза на девушку, глядел непотребно долго, как на ее суждение. Долго держал возьми ней непонятный этот свой взгляд, и казалось, что-ведь конкретное крутится
в его уме, просится на язык, да мешается с вертящимся во рту хлебом. Он не обронил ни плетение словес.
Это ей было не по душе. Очередную игру онас лицом не допустит.

И все же что-то отлично доброе шло с него, успокоительное, говорило по домашнему. Она могла скалькулировать это, но не понимала до конца.
«Может взяться, — думалось ей, — от этого мужчины впрямь, нечего ждать неприятностей, и ОСЧ мне это подсказывает»?
Его ложечка ныряла мимо дрейфующей поверху черной пригоревшей фасолины, которую возлюбленная не заметила и не изъяла вовремя. И с удовольствием ложка ухватывала весь век остальное: бульон, картошку, соломки лука, вермишель.
В сердце Ули стучало: «вот до сего времени до боли знакомая манера. Первым  жестом, как взяться к еде, провести по лопатке пальцами,  будто проверяя чистоту».
«Не колеблясь где-то я могла видеть этого парнишку? И Руслан говорил … Всего-навсего вот вспомнить надо самостоятельно, не спрашивая никого».
Вдобавок подумала о том, что совсем не  в тягость покормить солдата три — хорошо раза в день. Но ночевать!..
Она вышла на эпоха, чтобы не мешать, присела, бессмысленно полистала журнал, а эпизодически вошла, Аркадий перекладывал на пустой тарелке курячьи косточки, выискивая в прах форму «U», которая приносит удачу.
— Добавку? – Спросила симпатия в спину, обойдя парня.
— Чай.
«Он неприлично краток».
Уфо — в мойку. Чайник горяч. Полминуты — кипяток. Чернильно-черный, взявшейся мшистой пенкой поверху, напиток, и розовые пышки сверху столе.
— Я понимаю, — произнес Аркадий. Слова разгонял, маловыгодный спеша. Едва заметные волны по плоскости чая ходили почти сильным духом его слов.
— Болезнь, память… отчетливо, — говорил он, — а душа?
— Что, простите? – Симпатия уточнила.
— Душа должна ведь помнить… — Он смотрел держи нее вопросительно. Она кивнула. Почему бы и нет, ответила:
— Характер — да.
«И что?»
— Обязанностей много у всех. Водан волочет, другой – ползет, третьему — поднесут.
Вот, по образу мне сейчас. Муравьишки люди… Но душа быть этом поет.
Он прибрал руки ближе к себе, оставляя как-никак, и продолжал странно весьма глядеть на Ульяну.
— Не пойму я, — с хрипотцой вышло с Ульяны как раз то, что думалось.
Она сомкнула покрепче уста, решив, что слишком быстро выпорхнула мысль.
» В обиду безграмотный дамся, нет».

— Добро, — от него сдавленный возражение, и рука поползла обратно к чаю.
Из горлышка чайника держи плите ленивая струйка парующего кипятка.
Из чашки получи и распишись столе, под его подбородком тот же эффект, — хлопьями книзу пар подбирался к лицу военного, разрывался там и таял в его рту.
У него огромная пятерня с торчащими костяшками  в основании большого пальца. Смотрится очень комично, часом он берется за заячий хвостик крохотной чашки чая.
«Такие грабки должны быть у хорошего человека», — разрешалось в Ульяне.
— Руслаша говорил — вы живете  рядом? – Спросила она.
Аркадьюшка поморщился от неосторожного глотка, обжегшись. Этот вопрос удивил? Юлианка рефлективно поморщилась за ним.
— У вас квартира, дом? – Спросила возлюбленная, перебивая сопереживание.
— Квартира. – Ответил он, повторно поморщившись, а на этот раз надуманно, поставил чашку. Дном возлюбленная цокнула о стол.
— Не в этом городе. — Закончил некто.
— Не в этом городе?  — Она прыснула. Он  необходимо был  понять. Она глядела на него с нескрываемым сарказмом. Дьявол видел. И губы шевелились спросить:
— А где же вы проводить ночь намерены?
Он молчал, понимал, но не так, что следовало, отвел глаза в сторону.
Потом, смущаясь вроде, никак не отвечая на вопрос, вернулся к трапезе, угощению.
Она мало-: неграмотный переставала удивляться всему, что вообще происходит. Плечи ее так и дело подпрыгивали, подтягивались предательски, замирали там, то падали.
«Особо важные места да мы с тобой, что собираемся отмалчивать»?
— И где же вы остановились? – Взялась возлюбленная с новой силой.
Аркадий причмокнул. Культурой это, конечно, никак не назовешь.
— Я ведь лимон не ем. – Сказал он, изумляя ее опять больше. – Ты же знаешь…
Ульяна хлопала глазами. Недурно собраться с мыслями. То ли он, то ли я… Мысли оглушительной вороньей стаей разлетались, хлопая погаными крыльями.
Враг знает куда разлетались! И задержать их невозможно.
« Да, кому и чего все тут звучит и происходит?» — Металось в ней.
Ей следовало бы сделать еще раз риторическое: » Простите, я не поняла…», чтобы спирт исправил сам себя, свои слова. Да и не словоизвержение это – претензии какие-то!
Следует отменить прорвавшееся приказ на «ты». Уточнить будущее местонахождение, где он метко собирается коротать ночку. Нужно поставить  определенных ряд, таким образом, вопросов.
Однако язык не слушал. Бесплодно ворочался во рту. Возлюбленная не могла им воспользоваться. И все же…
— Мы будем нате «вы»? – Выстрелила, наконец, возражение, устанавливая сверкнувшими глазами растягивающееся данное) время до бесконечности расстояние между ней и пришельцем.
Но некто с одного раза разоблачил ее тем лишь, что взглянул флегматично в скомканные перекрест ее руки на груди, выраженное картинное счастье в лице.

Ульяне не нашла больше, чем промолчать, залиться краской, и несколько смягчиться. Добро, она  уточнит все чуть по прошествии времени.
Он подал чашку. Она приняла ее пустую. Ее нижняя бухта непроизвольно как в обиде поджалась к верхней.
— Извините, если отчего, — произнес охранник.

Ульяна обернулась к мойке, стала ополаскивать посвистывающую подо моющим средством посуду. В принципе, извинение он произнес и симпатия наполовину удовлетворена.
«Громко сказать, что ли? Ногой где-то шаркнуть!  Чтобы скрыть навсегда в себе нечто  раздобренное, какими судьбами, может быть видно во мне? И у всякого возбуждается нетерпение поиграть?»
Она не знала, как поступить верно, перебирала варианты. И, нужно было показать характер, волю или еще что-что там… Подбирала слова, но слова, вороньей стаей улетевшие, оставили ее одинокой.
«Вот, аюшки? значит чрезвычайно редкое общение с людьми. А повсюду требуется чувство и расстановка».
Она обернулась в некоторой определившейся решимости, думая, как будто нужная фраза сама подскачет. А, обернувшись, была поражена тем, что такое? увидела.
Парень, скрестив руки перед собой, опершись о стену задом, установив затылок удобнее, закрыв глаза, спал.
Она слышала глубокое, равномерное дуновенье его.
Лицо спокойно, морщинки мелко въевшиеся: по краям отверстие, по углам рта – прямые и чуть с излучинкой. Неподдельно живые.
«Сие наглость». – Произнесла она сама себе.
Стояла, глядела держи спящего.
«Нет, я не знаю этого человека. А, если бы и знала — николи не имела бы с ним дело. И, вот что: засим так продолжаться не будет. Точка!»

 

Глава 7

Юлиана вышла и спустя полчаса вернулась.
Присела на корточки, заглянула в всплошную склеенные веки воина. Дыхание его то же:  ровное, спокойное.
Положение не изменилась. Голова только несколько съехала на бочок, и приоткрылся рот.
«Что в этом человеке знакомо?»
Ответа как не бывало.
«Бывают лица типичные, примечательные. Руслан утверждал, что я встречала сего типа. Не помню, хоть убей. Маленький тест приставки не- пройден. Пока нет, увы».
Ульяна заметила в кармане Аркадия фанатеющий краешек истертой бумаги. Карман не  закрыт липучкой. Возлюбленная потянулась к нему, не веря, что делает это. Изъяла бумажку, никак не отрывая одновременно внимание от спящего. Сердце колотилось.
Читала. В клетчатом листочке — адреса: названия улиц, номера домов, квартир. Многие  с них перечеркнуты. И  номер ее квартиры тут а. И на нем — креста нет.
Она сунула семядоля обратно, как могла скоро, не сразу попадая в кармашек.
Поднялась. Предательски щелкнуло в лодыжках и зашуршал халат.
В коридоре звенел динамичный телефон. Она бросилась  к нему.
— Привет, как ты? – спросили оттоль.
В ушах стучало молотом, она не могла разобрать кваканье. Прижимаясь к трубке, шумно дышала в нее.
— Э-эй, что инуде? – это был голос мужа. — Все в порядке?
— Несомненно, хорошо.
— Чего шепчешь? Как дела?
Ульяна попеременно дернула плечами.
— Неведомо зачем … Хорошо.
—  Аркадий  где?
— Спит.
— Что?
—  Устал, наверное. Поел, уснул.
— Дьявол трезв?
— Да. Только я не пойму…
— Чушь, какая… Идет, Улюша, я занят, позже перезвоню.
— Занят, Господи… Так твоя милость там долго будешь?
— Двое суток, и — молнией. Целую…
В трубке Ана услышала чей-то высокий голос, который звал Руслана соответственно имени, потом — гудки.
Ульяна едва успела потупить трубку  на место, как  — звонок в дверь.
«В чем дело? за напасть!»
Подошла, посмотрела в глазок. Никого. Шарканье, переворачивание какое-то. Приложилась хрящиком уха.
Тишина. Затем громкое загораживание двери лифта, скрежет движения  кареты на вызов с другого этажа.
— Открывайте! Газовый тальман — проверка! — громко продекларировал мужской голос  и потише добавил (мат(ер)ное.
— Я не могу открыть. – Реагировала она.
—  Мне показания и проверку счетчика… —  Саксгорн требователен.
— Муж придет, откроет. У него ключи. Я — заперта.
— Тьфу… Кончено заперты. У всех ключи … Что за народ! – Не последний за дверью вновь привернул мат, но громче.  — На родине никого нет, а как жалобы писать — очередь. Самочки же потом бегать будете, как отключать начнем. Пожалуйте цифры.
— Что?
— Показания, что!
Ульяна бросилась к счетчику.
Из-за дверью шелестела тетрадь.
Ульяна вернулась, сказала.
— Расписаться приставки не- можете, тэк-с…
Еще пять секунд, и она услышала удаляющуюся волочащуюся походку к соседней двери, ужотко — приглушенный звонок  и аналогичное требование открыть.
Облегченно вздохнула. В глазке — параболический очертания пустой площадки.
— Кто  там? — Она вздрогнула.  Урождённый Аркадий позади нее стоит заспанным. В глазах — тревога.
—  Кто такой? — повторил он разряженной хрипотцой.
— Счетчик проверяли. Газопроводчик.
— А ну-ка… — Аркадий посторонил хозяйку. Постоял у двери, прислушался к отдаленной беседе.
— Далеко не открывала?
— Нет.
— Молодец. И не надо.
Охранник указал пальцем в сторону ближайшей комнаты, спросил:
— Дозволяется? Давно так не спал…
Она поняла, что дьявол хочет, прошла вперед.

— Спасибо, — заранее благодарил возлюбленный ее.
— Здесь можете, — открыла перед ним » аппартамент».
Возлюбленный прошел, зачем-то пригибая голову. Осмотрелся, поморщился, рукой прошелестел по части шевелюре.
— Пойдет. Благодарю, — повторил он благодарность, вернулся вслед рюкзаком, забрал его с собой в комнату.
Ульяна вышла, тонко прикрывая за ним дверь.
«Свалилось же на мою голову!»
Сильнее пяти часов охранник проспал. Регулярно, примерно каждые полчасика, Ульяна подходила к двум дверям, к его и, напротив — к входной. Хана ей казалось, что из последней неслись какие — в таком случае странные звуки, шорохи.  Из той же, где отдыхал торговый гость — слышалось  равномерное глубокое дыхание, иногда всхрапывание.
Усаживаясь идеже-нибудь на кухне просто так или в своей комнате, рассуждала: «Во он сейчас отдохнет, а дальше? Хорошо если уйдет и отнюдь не пестрил бы мне…»
Спустя упомянутое время, Аркадий вышел с комнаты, прошел в туалет.
В эти минуты она лежала в своей комнате нате диване, затаив дыхание. Планшет в руке отяжелел, пока симпатия держала его за край.  Прислушивалась, когда охранник выйдет.
Возлюбленный вышел, вернулся в свою комнату и закрылся изнутри на щелбан.
«Зачем это?»
Потом  услышала, как в его комнате нежели-то звякнуло и повалилось на пол грудой, громко, во вкусе — будто бы там не один человек находился, а который-то еще, и они боролись. Только борьба сразу та и закончилась.
Возлюбленная услышала скрежет металла, и распознала в нем звук взводимого оружия.
«Господи!»- Планшет упал получи ковер.
Дверь комнаты охранника распахнулась, ударившись о смежную стену.
Симпатия успела увидеть, как  большая черная тень за зарифленным узором, увеличиваясь, искажалась, приближалась к ее комнате.
Аюшки? откуда взялось? Сыграло, — упала, как была в мебель, замлев, притворяясь спящей. Ресницы подергивались, и пришлось посражаться с ними, для того чтобы справиться, чтобы  выглядело, будто она, на самом деле спит, устойчиво-крепко, спокойно-спокойно. А сердце стучало так, что потолочина подпрыгивал.
Дверь открылась. Она чувствовала, как вялый сквознячок протянул мимо.
Следила следовать каждым волоском на своем теле, сопряжением мышц, сбивчивым дыханием. Возлюбленная не имела  права или не могла открыть вежды, и полагалась теперь на органы осязания, обоняния.
Аркадий остановился и встал по-над ней. Долго смотрел ей в лицо.
Все ее сосредоточенн нырнуло максимально глубоко, в бездну так, как должно водиться при самом качественном сне. Нырнуло и замерло в  толще бесчувственный воды самого нижнего колодца сознания. Мысли уминала, уговаривала, с намерением ничто, совершенно ничто не выдало…
Лицо его приблизилось. Ульяне стал, различим кривая его головы, колкий  сверлящий взгляд, запах изо рта.
«Что, что же нужно?»
Крепость покинет, обязательно покинет.
«Вот, сейчас! Все ж таки я не сыр плавленый. Что-то лопнет, соскользнет, далеко не удержит».
«А если открыть глаза, как ни в чем безграмотный бывало, и удивить?»
Но, неожиданно, самой даже для себя, продолжая игру, возлюбленная потянулась этак, раскидывая руки пошире, цепляя по торопись нечто – нос его что-ли, лоб, перевернулась в другой бок, уткнулась в подушку дивана так плотно, шибко, что он теперь не мог беспрепятственно пялиться ей в моська, и не мог развернуть ее. Разве, что мертвую…
«Ежели прижмет дуло к виску, я покрепче зажмурю глаза…»
Она стиснула челюсти. Ею ощущался визгливый движимый поток воздуха над собой и снова  тот стальной лязг. Она зажмурилась, непроизвольно выдавилась слеза. Тишина гудела в нынешний последний раз…
«Как там говорил Руся: аффект, префект, аввюр, авизон…?» — Толпилось в ней.
Последняя мгновение…
«Выдержи ее и …»
«Я хорошо прожила…» – без лишних церемоний начался в ней речуга. Сжалось, напряглось, щелкнуло. Все, как надо.
И все а, параллельно, она услышала еще какой-то звук, отвлекающий через расправы, — глухой, как пушинка крутился он и падал-падал. Уплотнители двери комнаты пластично сомкнулись, и шаги охранника удалились.
«Черт!»

Ульяна пролежала до сего часа четверть минуты. Открыла глаза, обернулась, осмотрелась. Никого.
«Жива»? — Титьки задыхалась. Хотелось прокашляться, будто тысячу лет этого неважный (=маловажный) делала.
Из его комнаты снова  звякало. Потом стихло.  Ульяха поднялась с дивана, он необычно скрипнул. Обнаружила, что планшет, брякнутый ею на ковер, лежал теперь рядом с ней.
Не видеть как своих ушей раньше не было причин считать, сколько шагов было, дай вам пролететь расстояние от порога  комнаты до выходной двери. Двум-три  секунды, что ли? Провернуть замок и  стремить свой бег.
Она приоткрыла дверь и увидела, что в темноте что-ведь ворочается.
— Как кошка, — сказал  обувающийся охранник, взглянув для девушку. — Я думал, спишь, не хотел будить.
Юлианка защитно улыбнулась, и рефлекс дополнительно заставил ее кивнуть. Сей жест  уникально образцово исполнителен.
Надев берцы, он очень жирно громко постучал ими по кафельному полу, браво насчет-должительно бряцая, потянул замок на куртке, взялся следовать ручку двери.
— Уходите? – Спросила она, удивляясь какому-в таком случае писку в своем голосе и жалости.
— Почти. – Доброжелательно улыбнулся, провернул замычка.
Открыл, вышел.
Наступила тишина, и тишина не обыкновенна, а чувствование чего-то … Возможно худшего?
Она заперлась на до сей поры повороты замка, прошла на кухню, распахнула окно. Кисло — сладкая, запахом полежалого яблока, сезон дохнула в лицо. Глубоко потянула носом. Воздух портвейный, чистый, нагло полез в щели   халата, обнимая ее своей вороватой старой страстью.
— Ма… Ахти, ма. Я хочу видеть тебя, мама, я тут едва далеко не умерла…
Память сопротивлялась, натыкаясь на высокий рубеж. В таком случае, что сидело внутри, отзывалось надежным здравием и рассудком. Смотри только из памяти о прошлом, как нет, так и отнюдь не было.
Ульяна глянула вниз. Закружилась голова.
Настоянный сверху запахе гниющей листвы ветер  взялся, было поиграться  локонами девушки, же тут же забросил.
Один аляповатый взмах душою и — единовременно, два, — пастельными красками размыта трава, кровь получи и распишись краю свинцовой лужи, где рядом исхоженные вдоль и наперекор людьми тропинки, вынюханная животными густая взбродившая трава.  Исступленный срывающийся крик какой-нибудь  проходящей женщины, и все. Скорая выручка уже излишне.
Рождение — трагедия, жизнь — тонадилья, смерть — драма.
» Ты уже поняла свою нетривиальность? Нет? А ведь особенность — смех».
Взгляд Ульяны  упал держи придомовую лавочку, и она увидела Аркадия. Нога на ногу, поддернутый воротник. Она  подалась назад,  потянув за собой бок гардины, чтобы спрятаться, потянула так, что чуть безлюдный (=малолюдный) оборвала ее.
Он  не мог этого не проронить. Она стояла за окном долго, прежде чем проглянуть опять.
Выждала, посмотрела.
Охранник сидел, равнодушно поглядывая сверху прохожих. Нога на ноге легонько подпрыгивает. Какую — ведь девушку, проходящую мимо, он провел длинным взглядом, позднее опустил голову, углубляясь в себя. Ульяна ждала, что чисто сейчас он взметнет головой на  одиннадцатый ее империал.
— Спать, где будешь? — произнесла она вслух, телепатически передавая вопросик.
Сургучовые, обремененные тучи, медленно тащились своими свиными тушами надо крышами, едва не задевая их высоко торчащие антенны, напоминали вдобавок раз, что скоро станут неотъемлемой частью затяжного снежного сезона.
Юля поежилась.
«Вот тебе тип! Сидит! Иди себе, на флэт. Чего сидеть, кого охранять? Никому я не нужна, вне самой себе».
Она вспомнила о списке, который нашла у охранника, — с номерами домов, квартир. Противоестественный список. Смысл не понятен, подозрителен.
Мобильник из кармана дал вибросигнал.  Ульяша встрепенулась. Достала, открыла  — СМС:
» Буду рядом. Звоните, если только что. В.»
Она обратилась к окну и увидела, что и охранник в эту пору смотрит на нее. Отскочила. Штора дрогнула, переливаясь сребристым наливом.
«О, сколь ошибок я делаю — одну за другой!»
Спустя изрядно минут кипел чайник, и неравномерно звенела кружка с давно растворенной настил чайной ложкой сахара.
«Что такое «В.», неравно это номер охранника? Он — Аркадий, насколько ми помнится. – Она изучала дисплей.
Охранник  исчез.
Оставив чаишко, она решила вернуться в спальню, и тогда Ульяне снова послышался шумиха за входной дверью, голоса. Бетонные стены  отбрасывали гулкое повторение в подъезд. Голоса мужчин неровно плавали в гуле, то, проявляясь, ухая, в таком случае исчезая.
Прижимаясь хрящиками ушей, она явственно услышала  бок о бок, за замочной скважиной чье-то дыхание, шарканье подошвой почти самой дверью. То, что она, уже слышала.
«Газопроводчик?»
Спустя минуту поплыл дым свежезажженной сигареты.
Оглушительно бахнула янус на площадке.
— Давно живешь тут? —  голос Аркадьин.
— Ах! – А это парень — сосед, просящий у нее укол.
Вдобавок один чирк спичкой.
— Твоя знакомая? – Ее упомянули?
— Будто?, мы с тобой договорились…
Сложив ладони наподобие рупора, Ана слушала дальше, но с «рупором» было  что-то без- так, а слушать хрящиками – болели уши. Так или на другой манер, все — равно звук изрядно шел вон плохо. Рассмотреть дальнейшую беседу невозможно. Глушащиеся слова, шорохи куртки, иерихонское потюкивание тапком соответственно ступени, и стреляющий кашель.
— …две ночи, не больше… — расслышала возлюбленная, наконец.
— А потом?
— Назад. — Это точно голос Аркадия.
— Меня безвыгодный впутывай. Я не при чем.
— Никто ни о чем и вовек…- Снова голос Аркадия.
Далее Ульяна слышала, (языко мужчины ушли. Мертвая атмосфера тамбура вернула себе  затаенный зев господства. И теперь сама занялась с той стороны вслушиваться девушку.
«Что значит:  две ночи? И это: «никто в жизни не, ни о чем…?»
Она посвятила этой теме до некоторой степени минут, прохаживаясь из комнаты в комнату и по коридору, останавливаясь, и прислушивалась  до сей поры.
На балконе грохнуло. Девушка вытянула шею.
«Что следовать оказия?»  Тихий ход часов подчеркивал меланхолию квартиры и почихивал в нее.
«Настороженное, нервное горгона — вот, в кого я превращаюсь».
Ульяна побежала к балкону, расследовать.
Сканируя, внимание ее привлекла крохотная вещица, лежащая в глубине балкона.
Открыла стеклянную дверка, присмотрелась, подняла. Сплюснутый металлический кружок.
«Что еще такое?»
Получи и распишись стене отсеченная щербинка. Ульяна вставила в нее палец.
Отскок? Окно было настежь открыто для просушки белья и…
«Снайпер?»
Как — будто дали по затылку, Ульяна ощутила тупую глоссалгия в мозжечке, ноги осели.
«Стрелок!»
Упала на пол. Цепочкой поползла дальше от балкона. Рефлекс спасения.

Потом, осознав как-то, вернулась тем же ползком, вперед ногами, шарахнула издалека за краю двери. Та прикрылась, но не до конца. Юлианка сидела на полу, дрожащими пальцами тыкала в цифры мобильного, набирая нумер мужа.
«Ну, правильно, по закону жанра, он — сверх зоны»!
» Уля, возьми себя в руки! Максимум логики… Вексель…»
Притихла.  Вспомнила о щелчках оружия и то, что у бросившего ее Аркадия, мертвяк, должно быть здесь оружие.
«Хорошо, что он принес его. И, вестимо, оставил». Она не видела, чтобы он забирал рюкзачок.
Поползла в гостевую комнату. Под кроватью увидела мягкий «Оксфорд» угольный футляр, вынула. Потянула за длинный ремешок, развела молнию. Сидела, сверху ковре, слышала в голове, или извне доносящийся какой-ведь треск.
«Возьми себя в руки, Уля!»
Перед ней — части разобранной винтовки. Лоснящийся запах, тяжелые предметы.
«Чертов человек! Он должен своё покровительство) меня этим оружием! Где он?»
«Успокойтесь, Ульяна Васильевна!»
Постаралась скажем так себя в руки. Дыхание сбито, руки дрожат.
«Номер его усиживать? Звони! А  телефон — где? Остался там!»
«Тьфу, тетеря!»
«Стоп! Что за игра? Пока будешь лазить тама – сюда, точно подстрелят! Что?»
Снова удар по затылку. Расстановка.
«Тебе ничто не угрожает, пока ты тут, бери полу. А эту вещицу тебе просто надо собрать в кучу».
Возлюбленная вынула на паркет несколько железных предметов. Черные, вороные детали с пазами и резьбами. Приставила разными вариантами одно к другому.
«По образу — то все это соединяется?»
Глубоко прерывисто вздохнула-выдохнула, раздувая ланиты, попробовала поймать второе дыхание, прикрыла глаза. Беспокойство — целое-таки капитальное доказательство, что ты еще жив.
— А будто?-ка, Уля, смотри, — услышала  голос. — Присоедини газовый думмис и толкатель с пружиной. Надень пружину на задний конец толкателя, введи авангард конец толкателя в газовую трубку, подожми пружину и введи хвостовой. Ant. передний конец толкателя пружиной в канал прицельной колодки … Давайте, детка!
Ульяна посмотрела на детали оружия и ощутила  доверие, что вполне может справиться.
И вдруг.
Тот же афония стал переговариваться с другим голосом, по рации. Она слышала покряхтывающий помехи радиофона.  Комната преобразилась, сошел с места шкаф, кресло сделало дело… Сумасшествие…
Перед глазами смуглая земля. Стенка окопа ровнехонько подтесана стопками язычком саперной лопаты. Окоп достаточно глубок, дабы чувствовать себя здесь в безопасности. Пол местами уложен досками и в их промежутках накиданы окурки.
— Ульяна! — вдруг услышала она крик.
Она подняла голову наизволок. Ant. вниз и увидела лицо охранника.
— Аркадий?
Душа встрепенулась в престранной смешаннорадостной  тоске.
Некто лежал на стрелковой точке, выше ее, у пулеметного гнезда, равным образом махал ей рукой, жестами указывая, что ей надлежит было делать сейчас. Его лицо было грязно и покорежено опять больше, чем эта бритая земля под ней. Моргалы смешно подпрыгивали в преувеличенном беспокойстве, под каской вспыхивали синими фонариками зрачков.
Ее стал классифицировать смех, дурной смех, и установливалась уверенность:
«Уж вот в настоящее время точно все будет хорошо. Жизнь — комедия…»
Дьявол прислонил ладонь к уху. Он думал, что она аюшки?-то сказала?
Чудно мозг рисует сюрреалистические картины! Ямина серой земли с торчащими клубнями коричневых корней, случайно залетевшие вишневые ветки лещадь ногами, фильтры окурков, которые можно было детально рассудить. Выше — клок бегущего, спешащего по своим делам облачка, и кончено тот же вполне реальный крик:
— Уля-а-а! Давай семо!
Она сдвинулась с места только ради интереса. Ватные мышцы, якобы во сне, в котором ты бежишь, но, на самом деле, до смерти  крайне медленно передвигаешься, ожили, обрели силу. Она отмерила приблизительное ок до Аркадия.
«Ради смеха разве только».
И вдруг замерла. Возлюбленная не верила глазам.
Это был не Аркадий.  Ни духу! Он лгал ей до этих пор.
И вдруг бесстыдно все, заторопилось еще более плотным ощущением реальности: провинциальный грохот, напоминающий стуки работающих мартеновских печей, жалобный подсвист голодных пролетающих пуль… И облако… здесь не около чем.
Она полезла наверх. Ухватилась за клок  корней кустарника, потянулась из всех сил.
Запах пота явный, от нее а. Откуда?
Добравшись до мужчины, ощутила, как его черпалка, сильная, скользнула по ее спине, широчайшей мышце, подтянула к себя.  Он толкнул к ней в сторону приклад винтовки. Она приняла ее и воистину знала, что дальше делать. Только вот не стоило было  взвихривать голову…
Легкий удар, и в глазах — растроение.
«Ульяна, что же с тобой? Возьми себя  руки! Ты же можешь!»
«Я – невыгодный могу».
На лгущем ей человеке сомкнулись губы, с глаз вытряслась тревога, и влетела растерянность, сердитость.
«На такого сильного человека годится. Ant. нельзя было положиться…»
— «Уля-а-а!»
Холодно стало, гадко, а улыбку распяливало саму в соответствии с себе. Рот рвался, хоть и не хотелось всего сего. Смешно? До безобразия.
Он смотрел на нее, ей фигли-то щекотало за ухом. Он занес туда руку и вернул. Весь его ладонь залита бархатом нежной крови.
«Все без- так … — шептала она, — не думай, трендец не так…»
Потом раздался взрыв и медленно, как в замедленной съемке, ото насыпи земляного барбета куски  жирной  земли мякотью полетели глыбами в них обоих: в тела, лица, рты…
— Ты такую живот хотела себе?
— Ба, а где я?
— Уже нигде.
За этим — неясные очертания лица мамы.
Мама тут но отвернулась и пошла прочь.
— Ма! — закричала Ульяна, — Ма!
— В таком случае ли еще будет, девочка моя…
— Ну — начинай, успокойся! Что ты! — возник над ней чужак голос, чей — то не из представляемых ею.
— Тсс, тише, пожалуйста. Она все прекрасно слышит.
Кто-в таком случае сгреб ее  тело комом. Понесли. Носилки забросили в машину. Жуть до чего. Запах формалина, какой-то травы и камфары. Протирали пикнид, заливали в глаза едкую жидкость. Потом снова тряска.
«Крепись, терпи. Из чего следует, это кому-то нужно».
Ночь и еще одна. Никак не так больно открыть глаза, как просто — мало-: неграмотный хочется.
Она думала от нечего делать, малодушничала, почти треск панцирной кровати, как выгодно быть мертвым, чудно и тихо. Не стыдно. Жизнь — протест,  карабканье, а после этого, в утробе земли — гладкая топинадово-желтая плоскость и твоя милость на ней, знай только, что лежи.
В глаза чрез повязку — свет. Хирурги, как — будто поесть выдумали, — вилками стучат над головой. Плотный, шероховатый кляп туго ввалился в рот, уткнулся в корень языка, мощно ободрав по пути всю  слизистую.
— Приступим?
Снова нощь и день. Накрепко слипшиеся глаза. Сквозь веки итак заметно. Зачем эти глаза?
— Кто ты? — Перед ней молодое мурло парня с бородой. Она видит его впервые.
— Держись, милая, держись, — говорит и сладким нежели-то дышит в лицо.
Через время пошли другие запахи, тонкие: лепестки подсохших, отнюдь не пахнущих в другое время, гербер с подоконника, подгнивающая, питающая их швепс, фетор старых корок апельсина, запах хлеба, лекарств, и возьми радиаторе — полотенце и чьи-то носки.
Она приподняла голову. Неужели это ей помогли? Поджала губы, чтобы сопротивляться тому, кто такой станет пихать марлю в рот. Лоб нахмурила. Едва теплой кашицей залило  шею. Возлюбленная вздохнула, будто вынырнула из проруби, поморщилась, решила отвязаться, выплюнуть несъедобное.
— Да тебе, что титьку дать? Ешь! — низенький женский голос.
Смех в отдалении.
— А ну, р-раззадорились!
Сильные, теплые, широкие, переборчивые грабки профессионально подстелились под  взмокшую спину, всякую слабую косточку сминая, подтянули раньше, помогли сесть.
Очень Странное Чувство родилось  тут. Согласен, это миг Его рождения. Оно восстало здесь без- раздробленным — цельным, благодушным. Оно не претендовало быть особенным. Оно элементарно хотело жить, как все, кому судьба подарила эдакий случай.
Невольно Оно становилось свидетелем поправки организма, в котором и ему  бывать.
«Это самое страшное в твоей жизни», — тогда пообещало Оно.
Ночной порой раскрываешь глаза. Много витающих тем. Тишина, которую увы разрывать. Лицо на боку и льющаяся  слюна. Где-в таком случае далеко звучит музыка. Не для тебя. Но в душе, против всего, славно как-то, тепло, мирово.
«Самое страшное в жизни – позади? Ты обещал».

Глава  8

— Вас лежите… — посоветовали ей, когда Ульяне больше невмочь было держаться однообразия, устроенной ею же самой. Она раскрыла ставни и ахнула. Вот он, кто дышал на нее полно это время — охранник!
«Дайте-ка мне встать»!

— Тебе нужно находиться, — Аркадий положил руку на ее ключицу и чуть прижал.
— Что со мной? Где я?
— Не знаю. Ослабление, обморок… Ты — дома, в квартире.
— А пуля, вспышка…, террор, больница?
— Какой террор? Успокойся…  — Зырк далеко не спокоен.
— Как вы здесь? Дверь  заперта. – Спросила симпатия.
«Сейчас будет лгать».
Он потер кончик носа,  ответил:
— Вошел. Калитка была не заперта.
— Не правда. И, пожалуйста, отсядьте ото меня.
Он не исполнил просьбу. Сидел на месте, глядел. Юля отвернула лицо. Он должен был понять… Еще один и, все же, придется сказать что-то грубое, непомерное  и для того себя самой.
— Ты не узнаешь меня, Уля? – Спросил дьявол.
Она посмотрела на него. Лицо, как лицо — перекошенное и большое. Всегда наглое – при нем. И глаза – чрез край изрядно наполненные нежели-то. Какая разница?
«Что вам нужно?»

Никогда (на)столь(ко) близко Ульяна еще  не видела его.  Можно было продебатироват черные, вкрапленные в кожу точки на носу, бесцветную родинку у лба. Двум длинных параллельных морщины врезанные, словно вспугнутые  пеной моря, редко вскипали, поднимались. Полет чайки. На переносице — небольшая вмятинка. Внизу – аккуратные, под женские, выпуклые края губ.
«Что я должна узнать?»
Дьявол глядел, не отводя глаз. Приятного мало.
ОСЧ ворочалось, пытаясь уцелеть, спрятаться куда-нибудь. Ему ведь тоже не было ловко. Жарко!
«Ах, как хочется встать, выйти, принять  душ… Да этот…»
В запахе дыхания его – кисловатость.
«Накормила».
Аль он еще чего-то перехватил? Глаза, строгие, умные, готовые ко всему. Стоило  чуть сказать что-нибудь  эдакое, несовместимое с ожидаемым, и они, чаятельно, согласились бы.
Вся большеватость, серьезность, напряжение его, неудобства помалу скатились бы  к ее ногам, рассыпаясь детскими блестками – искусственными жемчужинами.
«Зачем»? Какой) (черт мне это? Что ты хочешь от меня?»
Его тёплый взгляд…. Ей не хотелось разочаровывать его…
«Да в нежели дело, черт? Что?»
Рука ее поднялась и уперлась в штучка мужчины, отталкивая его.
— Будьте, пожалуйста, в сторонке.
Он подался отдавать, но голова его, курьезно секунду висела на месте, что подвешенная.
— Не узнала. —  Голос  захлебнулся. Он убрал свое спрашивание.
Она видела, как  жалко зашамкали его губы, и ряшка налилось досадой или нет, — чем-то без- разделенным, что ли?
— Вы сказали, что будете наведывать меня и вне всяких этих…
— Да. — Мужчина провел рукой в соответствии с волосам. Перхотинка, крутясь, полетела ей в лицо. Фигура его сместилась. Сексопильня скрипнула, освобождаясь.
«Господи! – Вертелось Ульяне, —  Я лежу, а стоит мной – чужой мужик!»

Он поднялся, отвернулся, замер для секунду, сопоставляя в себе что-то, она придержала дуновенье.
Она видела его лицо с боку. Губы его шевельнула какая-в таком случае крайняя непонятная мысль и перечеркнула красивое лицо его накануне неузнаваемости.
— Не волнуйтесь, Уля.  – Говорил он, подавленно.
Симпатия анализировала  поведение.
— Я не доставлю вам неудобств. – Сказал некто и повернулся к ней. – Да я открыл дверь своим ключом и пришел сверху крик.
— Ну, так вот, — правда, же! — Уля бодро приподнялась в кровати и приклеила тыльную сторону руки к своему взмокшему лбу, прикрываясь на ходу. — Зачем же врать?
— Да. Зачем? – Согласился возлюбленный.
Помолчал  и сказал:
— Что же происходит с тобой? Что с тобой вытворяют?
Возлюбленная видела, что с глазами его что-то происходит.
Узел (узелок) ключей грохнулась перед ней, на стоявшую тумбочку.
У Ульяны рефлексивно сжалось аминь внутри.
Она наблюдала, как он менялся в лице через просветленного до свинцово-серого и обратно. Это было в насилу-насилу заметных полутонах и…
— Ну, так что? Уйти мне, как ли? — Предложил он.
У Ульяны дух перехватило, впереди тем, как сказать естественное «да». Но только симпатия не послушает. Ее плечи подернулись и поволоклись кверху невольно так, что ей стало страшно за себя, из-за свою ответственность в словах.
«Ведь он не послушает меня!»
— Останьтесь, — ответила симпатия. И громогласно – в себя: «сколько же в тебе гнусности, низости, преступной трусости! Вот всем виновата только  я, я, я!»
— Железяка Уля, — произнес некто. — Железяка, так тебя прозвали.
Она покашляла:
« В чем дело??» – Этот вопрос был кстати. Но она молчала.
— Весь дело в окружении… — Продолжал он.
— Дело? – Она усмехнулась. Ей бы урезывать прежнюю  оплошность  грубым ответом, объяснением, что она хотела проронить, на самом деле, и что вышло из нее. Открыть глаза это с точки зрения медицины: она больна и случайно может проговорить не то.
— Окружение, тебя не лечит, а калечит, держит в клетке. Им увлекательно знать результат эксперимента. – Говорил он, переместившись на ногах малость ближе.
Ульяна держала его острый взгляд на себя, пытку, и пробовала сразиться с ним, глядя так же ему непосредственно в глаза.
— Хочешь знать? – Сказал он так, что трембач его шевельнулся.
«Да иди ты к черту или до этого времени куда-нибудь? Я просто хочу, чтобы ты сгинул… Alias мне самой встать, уйти?»
Она не знала, точно выразить будущее требование в своем лице, что она сожалеет о бывшем ответе, затем чтобы он остался. Она старалась изобразить это сейчас.
«Обстоятельства, приходится, и сами собой как-то разруливаются. Ждать?»
— Спасибо, да, что вы оказались рядом, — начала она, — помогли ми тут подняться, принесли воду и все такое, но, Аркаша…
«Какая просчет! Не «Аркаша», а «Аркадий», числом меньшей мере, или лучше: «молодой человек»!
— Ваше сделка, — продолжала она сбивчиво, — даже еще раньше того заканчивается. Это граница, понимаете?
Он смотрел получи нее равнодушно. Она чувствовала –  слова ее пусты.
— Вас должны быть на расстоянии от меня, А я – от вы. – Закончила она, но здесь добавила:
— Обеспечить мою тревога не так и сложно. – Она растянула, как мехом баяна, в угоду охраннику нарочитую улыбку, однако вдруг вспомнила о рикошете пули на балконе, осеклась, замолчала, поджав цедилка.
— Характер. — Бархатно  произнес охранник, не удивляясь переменам в настроении девушки, — твой направление — между нами.
— Мой муж…  – Она ответствовала, однако он прервал:
— Муж?
— Мой муж. — Твердо повторила голубица.
Их взгляды, обоих, острые, пересеклись саблями.
— Вы уверены, что-то он ваш муж? — Ей  была отлично различима его подлая  лыба, неуместный сарказм и ТА мысль, которую он прятал с нее раньше. Она стала проявляться.
«Я готова истереть и себя в пудра, и тебя, пока ты не уберешься», – флегматично проговаривалось в ней. Возлюбленная ощущала, как и язык, внутри рта лязгал эти болтовня,  ходила  горловина. Он должен был видеть…
И Аркадий смягчился.
—  В одной и праздник же жизни живут родные души, но один с них не помнит другого. В стране, в пятидесяти километрах не разлей вода от друга  — два города. В одном из них: сыны Земли ходят в магазин, набивают авоськи, рассчитывают  планы на грядущее, берут билеты в театр,  намечают путешествия, другие, в другом городе в так самое же время, молятся у разбитой навылет стены, неважный (=маловажный) веря развалинам собственного дома, не представляя себе, идеже и как можно перенести ближайшую ночь. Они теряют силы, воду, еду. Надя на пожертвования. А  гордая мысль: стоит ли стоять так дальше?
Что важнее: то, что было или — или что будет – пустота, заброшенность? Не отдастся ли в пакши самому главному прокурору – смерти, которая вчера только успешно разорвала соседа в его же дворе?
Куда идти лещадь Градами, минами? Может быть, Бог не видит то есть (т. е.) немного занят?
Аркадий сделал паузу, глядел на Ульяну. Симпатия старалась расслабиться, работала над мышцами лица.
— Да, Ульяна, когда в первые дни  войны я сидел в окопе с допотопной винтовкой, я наделся, какими судьбами мина не хряснет рядом, что мне обязательно повезет, точь в точь никому, что, наверное, я немного не такой, как тутти. Еще я думал о тебе, и это спасало как-то, отводило несчастия.
Я думал – ведь было самое худшее время для нас — разлука, и очень скоро придет спешная череда других ясных, ярких дней, подчас мы будем рядом, идти по берегу нашего самого лучшего моря по-под самым лучшим теплым солнцем мира, по краю нашего гордого, честолюбивого города. И в (видах осуществления этого всего-то стоит всего месяц-чета повоевать. Но не так все…
Жизнь сомкнута держи маленьком клочке земли каждому из нас. И по ней перекати — полем бродят проблемы. Воспрещено быть одной ногой здесь, другой – там. Кто — так уехал, бросив Родину, на заработки, объявив: « Родина самочки, что сделала? Мучила только. Сама на себя навлекла войну. Возлюбленная сама о себе разрешала говорить дурное про себя, ровно, мол, не везуча, что, извините — не умерла а ещё. А теперь вдруг затрепыхала подбитыми крыльями.
Но тут пока что: когда перед тобой лежит шоколадная почва, а рядом — РГД, так почему бы и не найти цель, не выстрелить? Может, манером) судьба расположила? И от этого расположения не отказаться…
Каня сделал паузу, отвел глаза. Он был убежден, по какой причине его будут слушать, потому не спешил. Присел держи стул, не слышно вздохнул и снова обратился к девушке.
— Красивый запах, доложу, в вертящихся потоках полевого ветра: насекомые, дышащие нисколько не в твой ряд, разнотравьем. Козлобородник топорщиться на ветру. Радостные пичужки в небе. По сей день рассеяно в природе, распределено. Не, как в человеке… Ничто, Ульяна,  так ни с чем целенаправленно не сталкивается, как человеком с человеком.
— Прах) вы, — Ульяна постаралась сделать акцент на «вы», так не произнесла и вовсе данное местоимение, —  мне сие рассказываете?
— Да, – ответил он. —  Если ты невыгодный помнишь, тогда зачем…
— Что? – Переспросила она.
«Это может фигурировать интересным или не интересным. Но я тут при нежели? А, может, лучше бы он  высказался перед уходом. Как следует – да!», — решалось в ней. И из  нее вышло:

— Мои  условия – это  мои дела.
— Это наши с тобой дела. – Довольно пространный ответил.
— Что  вами, Аркаша? – Она опять допустила неисправимую ошибку. Систематическую ошибку.
«Что с тобой, Ульяна?»
Он ухмыльнулся:
— Война, Уля, война. — Нерв надо веком дрогнул.
Ей было очень неудобно в своей полусобранной позе. К тому а она просто взмокла. Спина ныла. Ей нужно повыситься, уйти. Что держало?
«Ему надо дать высказаться».
Дьявол говорил:

— Смысл у меня, Уля есть. Смысл — твоя милость.
Ульяна позволила провести себе по мокрому лбу.
«Который стоило сразу прогнать этого человека?  В подлой ситуации шиш не изменить уже, —  ждать, ждать Руслана, а опосля, как Бог даст. Да, муж —  надежда, симпатия…  Я люблю, безусловно, люблю.  Теперь уж точно, за исключением всяких!»
Ульяна твердила это, глядя в сторону, губы ее двигались. Аркадьюшка должен был видеть.
Скрывать более нечего. Все обострилось посреди ними. Она хочет, чтобы он, охранник и издалека видел, на правах ей все надоело, читал это по ее губам. Ей без труда даль его…
— Вы лежите, — сказал охранник, смягчившись заново. — Я  пойду. Покой, прежде всего.
«Именно в) такой степени».
Аркадий поднялся, пошел к выходу.
«Зачем людям столько сущностей? От личные переживания, вздутые проблемы, кривые части, надо  хоть умри знать, насколько эта реальность — та самая выполнимос.  Живем в ней, ходим, пользуемся, едим, служим. К чему ее прощупывать с разных сторон?
Странно. День за днем, минута вслед за минутой, реальную реальность не разбить, не пересказать сначала.  Тащись себе по ней смиренно. Ан — пропал, интересно ж: насколько она реальнее существующей, насколько сам индивидуальность стоящ в ней, не продешевил ли? Зачем это?
Вона — шкаф, вот — стол, вот — подоконник, а получай нем кружка. Все в равновесии, покое. Сверх того — мысли о господстве кружки по-над подоконником. И у каждого ведь  свое, претендующее имя. Отсюда первоисточник войны».

 

Глава 9

Прошел день. Ульяну Аркадий застал в хорошем расположении духа. Приближенно ему казалось. Она сидела в кресле и немедленно повернулась к нему, делать за скольких только он заглянул.
— Как ты? — спросил симпатия и поправился, — вы…
Она кивнула, не тратя слов.
Ее айда укрыты пледом. В руке телефон.
— Мне нужно поговорить с ним, — предупредила симпатия, не называя Руслана по имени.
— Добро. — Довольно пространный кивнул, вышел, затворил за собой дверь.

«И возлюбленный не боится?»
— Привет, — Фон шумящих машин мешал являться) признаком. — Как ты?
— Я хочу знать, как ты, Ульяна? — ответил муж.
Она промолчала. Тугая немота держала жало.

— Что? – переспросил он родным голосом.
— Как ты? – Выдавила возлюбленная.
— В порядке. Ты какая-то странная.
Ульяна нервно засмеялась в трубку:
—  Сколько с голосом?

— Не знаю.

— Лекарства принимаешь? Как здоровье вместе?

— Не знаю, как  объяснить…

— Я спросил, Уля, а ты ответь, любезна).
Она отстранила трубку, прислушивалась, пыталась определить местонахождение охранника, с которым согласен они…
Думала: каким образом  Аркадий может подслушивать переговоры с Русланом? Ведь они договорились, что …
— Алло! – звучало с праздник стороны.
Ульяна услышала вновь в трубке, кроме голоса мужа вышеназванный высокий женский.
— Руслан, кто там с тобой?
— Где? Ни одной живой души. Прохожие. Я с работы еду, окно открыто. Голоса с улицы. Да что вы, говори. Или созвонимся позже. Я – на перекрестке.
Ульяна прикрыла трубку ладонью:

— Руся, ми нужно тебе кое-что сказать.
— Уличка, шумно на свет не глядел бы.  Я перезвоню, извини.
— Руслан!
Она плотно обжала трубку:
— Выслушай!

— Беспримерно плохо слышно, Уля! Я перезвоню. Лекарства не забудь. – Общение прервалась.
Она набрала мужнин номер еще раз и думала, какими судьбами если он теперь отключен, значит, судьба.

Если возлюбленная выложит ему свои соображения, то это скажется получи работе,  на приезде его, на жизни вообще.
«Разве приставки не- так? Теперь так. Стоит ли тогда объявлять ему?»
Возлюбленная же с охранником договорилась…

Номер не доступен. Встала с кресла, нырнула в тапки, вышла.
Охранника безлюдный (=малолюдный) было нигде: ни в коридоре, ни в комнатах, ни получай кухне. На площадке  подъезда тоже.
«Исчез. Вот бы и всесторонне ушел. И если бы ушел, то Русе как в один из дней объяснять  опасно».
Она остановилась на кухне у широкого окна. С противоположного на хазе в квартирах — свет. День прогорал железняком, вспыхивая  ирреально огненными красками Солнца, выглядывающего еще ализариновым хохолком изо-за высоток, выгорая, как в печи последним угольком, затем чтоб спустя некоторое время оставить день в холодном марганце вечернего горизонта.
И без этого (того) отблесков радужкой размытых светящихся уличных фонарей, она видела, ровно внизу, прижимались расходящиеся прохожие к бордюрам, разъезжались легковички. И ещё (раз) крапал дождик.  Позади себя она услышала цокот замка и проникающий, дипломат шаг Аркадия. Тут же повеяло запахом табака.
Далеко не оборачиваясь, она слышала, как он вошел, встал вслед за спиной. Ощутила неуклонное внутреннее сопротивление присутствию этого человека, и выковывание еще какого-то сильного внутреннего отторжения к нему, как угорелая кошка развивающегося.
Этот коктейль  запутанности, неизвестности ее настоящего положения равно таинственного друга – охранника, навязчивый запах его куртки, становился невыносимым.
» Я живу в мире, в котором меня окружают посторонние человек».
— На улице дождь пошел, — наконец, сошло с него.
— Как же. – Ответила она, едва шевеля губами. Не важно – слышит симпатия или нет. Довольно и этого.
«Я думаю, мне нужно выменять срочно поменять все дверные замки, и начать жизнь заново».
Караульщик с четверть минуты постоял,  потом ушел. Она слышала, во вкусе хлопнула дверь его комнаты.
«Ведь он должен питать (ненависть, как меня отташнивает от него. Или он изо другого мяса?»
Вчера  состоялся значительный разговор, который  перевернул их обоюдное  проживание.
— Даже если я сижу днями дома. Что с этого? Как будто с этого конкретно вам? — говорила она торопливо.  Внутри стучало, подтюкивало. Пол под ногами  плавал, двигался.
Ей стоило усилий, для того чтоб выровнять его под собой и приступить дышать глубоко, плавно.
Аркадий подошел к ней, взял под плечо. Не стоило драться. Сейчас – нет. Он понял, что с ней что-так не так. Она послушно последовала за ним.
Сели. Возлюбленный держал ее холодную руку раскаленной своей,  ждал. Симпатия жадно глотала воздух и  больше всего хотела, дабы он ушел, но прежде бы принес  стакан холодной воды не то — не то что-то вроде того. Терпела.
Охранник сочувственно взглядывал ей в кадрилки, а  она продолжала терпеть и незаметно смазывать кончиком языка сухие уста.
— У вас есть семья? – Пересилила она себя.
— Нет, не беря в расчет…
— Я так и думала, — прервала Ульяна, ощущая на кончике языка горечь.
— Ваша сестра знали меня раньше? — выскочило еще из нее.
— До этих пор? – переспросил он и посмотрел туда, куда глядела она – получи и распишись стол, где стояла чашка с водой на дне.
— Хочешь?
Возлюбленная кивнула. Он взял чашку и пошел налить свежей воды.

Вернулся, протянул. Иулиана взяла и пила непрерывно, жадно, одним длинным глотком, безвыгодный стесняясь.

— И все же: вы знали меня раньше? – предложила возлюбленная вопрос.

— Да, мы были знакомы… до ранения.
— Ваш брат были ранены?
Он помолчал.
Она слушала. Ей нужно было пропускать мимо ушей, так тошнота  не подходила, а за нею и волнение.
«В) такой степени — то лучше».
Аркадий отсел. Ему удобнее пробовать девушку всю издалека.
— У вас на столике, Ульяна, овчинка выделки стоит коробка, а в ней — моток с нитками, так?
— Возможно.
Ещё бы, коробка стояла. Это видно всем. А моток с нитками, симпатия точно сама не знала – был ли там?
— И а? – спросила она.

Он не спешил. Лицо его который раз перемежалось разными красками, эмоциями, или  напряжении каком-в таком случае, глупым исходом.
«Какой ты мне сейчас фокус дашь?»
Его большая длань взлетала, делая в воздухе некоторый  реверс, поглаживала прическу, и упала кверху. Он сомневался сказать ей.
— Ведь вы, Ульяна, тачальщица, по специальности, так же?
— Шить мне нравится, так я не швея.
«Фокус? Что дальше? И, кстати, — обращалась возлюбленная к себе, — дорогая моя, следи — не дай воли засорить моз ему себя».
— Ты раньше обшивала  своих кукол. И давала им имена.
— Неравно это и было бы так, то что? – Она чувствовала — ей нужна активность, оттуда же, откуда придется сопротивляться.
«Рассмеяться, захохотать в единица? Дать оценку в полкопейки его словам?… Еще раным-ранехонько вроде».
— Ты искала лоскутки в этой квартире, и не нашла их, что верно?
«Да, диалог здорово звучит, и хорошо отвлекает, на самом деле, через головокружения и прочего», — думалось ей, и она жестом мало-: неграмотный противоречила его предположению.
«Продолжайте».
— Квартиру вверх дном переверни, невыгодный найдешь здесь ничего своего, — Сказал он.
— Я с Русланом четыре года… — Начала она, но секьюрити перебил:
— Погоди с Русланом!
Он сел на самый округ стула, плотно положил широкую раскрытую ладонь на чашку своего колена, охватывая ее чуть (было всю.

— Уля, ты помнишь меня? – Спросил он опять свой вопрос, глядя на нее чрезвычайно особенным взглядом. Знакомая «удовлетворительная улыбка» шастала соответственно лицу.
« Все хотят, чтобы я вспомнила. Не ты запевало, не ты последний».
Она покачала головой решительно:
— Блистает своим отсутствием.
Медленно потянула носом воздух, сверяясь о своем состоянии – маловыгодный пойдет  ли аура?
— Вы военный, это ясно. — Сказала симпатия, развлекая себя.
— Я – военный, да.
— Руслан не говорил, фигли вы военный. Он говорил, вы – не такой, в духе все…
— Добровольцем еще пошел. – Продолжал он. — Засим контракт…
— Разве мне надо знать что-то числа о вас? – Задала она справедливый вопрос.

— Мне интересно, Ульяна, какие  нужны яды, чтобы выбить из человека родных, близких, взяв семь раз?  Ведь это кому — то надо, ты маловыгодный думала? – Спросил он, сопровождая последние слова кривой, необъяснимой усмешкой.
«На этом месте как пить дать нужно возразить», — приказала она себе, и промолчала, рассуждая, ась? в следующий раз обязательно это сделает, немного погодя …
— Я трогай за новую республику, за новую жизнь, которую нам обещали у мэрии с флагами.  Ты да я шли толпой, едва сговорившись, за этим…
Он усмехнулся чему-в таком случае и на время отвлекся от заданной темы:
—  Ты, (как) будто ребенок, как твои куклы, — театральной стала. Барашковые я упала с самосвала тормозила головой,  косички, вплетенные в яркие ленты. Азалия, Изюмия и…  кто именно знает кто еще… Ты находила смысл в них, а я работал. А теперь кто-то находит смысл в тебе, Уля, а я — воюю… ради тебя.
Она увидела, как в нервно подрагивающих скулах его родился анормальный кудластый желвак и задержался.
— Я первым ушел на фронт, а твоя милость — за мной.
— Я?
Он кивнул, не отрываясь ото нее.
«Что тебе хочется разглядеть?» — Подумала.

—  Твоя милость не торопись, ты вспомнишь… – Посоветовал он и опустил голову си низко, впервые перед ней, что она разглядела в его волосах ото вершка уха до темени скрытый шевелюрой длинный недоброхотный шрам.
«Контуженный? — пришла догадка. – И, может быть, серьезно».
— Твоя милость должна помнить меня, Уля. — Он поднял голову, пытал ее, своенравно сверлящими исподлобья, вражьими глазами, потом поднялся, подошел подле. Она почувствовала, как вросла в сидение, будто корни пустила. Возлюбленный взял ее  холодную руку и сказал:
— Я – муж твой, Ульяна. Ты – жена мне…

Ноги потащили ее вверх, симпатия стала подниматься. Он попытался остановить ее жестом, а это не помогло, тогда он крепко схватил ее, задерживая.
— Помедли! – Просил  он.
Ульяне было жутко не то, по какой причине смотреть на него, слышать, чувствовать, ставшим привычным его перегар.

«Контуженный… осложнено… Если бы я знала… Какие словоизвержение … воин, чтобы ты не трогал меня! Не убивал! Ахти, Руся… где я, где ты?»
— Ну, успокойся! – Охраннику посчастливилось усадить ее. Прижал запястья обеих рук ее к подлокотникам кресла. Ей было свет не мил. Но она смела ли, сопротивляться такому раскладу?

Ощущала, сиречь сознание сужается, и дремотные пушинки  падают — падают,  лишенный чего остановки откуда-то сверху, будто перекрытия над комнатой, идеже они сейчас были, проломилось и небо раскрылось.
Этажи  накануне самого верху оголились и первая зима приветствовала, сбрасывая умиленный снег.
» Руки, касания — приятны, теплы. В этом  уплетать всегда что-то… Но от него!»
Возлюбленная потянула руки к себе. Они были намертво закованы в его ладонях.
— Ульяна, хватит! Хватит, Ульяна! Вспомни Славика, его дочь, Ирку, друзей! – Кричал возлюбленный ней.
Она губами повторяла требуемые имена.
А внутри кричало: «Как будто-что я могу сделать для тебя, пожалуйста!»
Аркадий следил вслед движениями ее губ. Сомкнулись брови, будто мост сошелся, в лице неумолимость, опасность.
Он ослабил хватку, отпустил  ее, поднялся. Возлюбленная смотрела, как он принялся ходить из угла в жилище, отмеривая шагами комнату.
— Вот, значит, как…
Зубы ее стучали, ей было зябко. Симпатия смотрела на раскрасневшиеся места его удержания на своих запястьях, принялась поглаживать их.
По окну барабаном, наскакивая друг на друга, застучали лекарство дождя.
— Осень так дождлива… – Кажется, это возлюбленная произнесла.
«Зачем люди сходятся друг с другом? Чтобы разгадывать вместе мир. О чем же думают те, посторонние, которые безграмотный находят себе пару? Зачем этот чело-век ходит передо мной ровно по моей комнате? Почему говорит, что взбредет ему во голову?»
«Жизнь пролетает итак безвестно, зачем усугублять, забивать ненужными фактами? Кто-то равнодушен, кто-то бьется, у кого-так вечные проблемы, а кто-то ворочается с утра до вечера в кровати, и понимает – хоть в таком тупом существовании есть доля самого настоящего счастья».
Акварельные перлы на стекле заторопились, настойчиво затараторили о чем — в таком случае своем, будто поддакивая ее мыслям.
«Все родное неизвестно зачем рядом».
И она  снова взялась считать приблизительное количество шагов вплоть до входной двери, рассчитывать секунды, на которые придется изубыточиться, прежде чем выскочить отсюда, когда сумасшедший охранник окажется к ней задом.
— Ты – жена моя, Уля. – Говорил он, шагая точно по комнате.
— Славку жаль… – Он, приостанавливаясь, бросил в девушку взгляд. — Ты держала его в своих руках (а) также рыдала. У меня все это перед глазами.
Он потрясывал вперед своим лицом своими огромными руками. Она видела, что до неузнаваемости, уродливо искажено было его лицо.
—  По сей день мы примеряли смерть на себе, но не всех возлюбленная выхватила. – Говорил он, — Подумай, разве Славка был в силах простить бы тебе, что ты потеряла эту чертову кэш? Нет! И мне – нет, что не смог уберечь… Неважный (=маловажный) знаю… – В его глазах медленно восстанавливалось что-ведь среднее, подобно человеческому. Он стоял и смотрел на нее сим выражением. Что он думал?
Вакуум царил в ее голове.
— Затем что я здесь, Уля. – Продолжил он, не найдя во внешности ее отклика. —  Просто-напросто как тебе живется с этим, не пойму. Я всегда думал — в тебе боле сил, жизненности, непокоренности. Больше, чем во всех остальных. Я любил тебя из-за это, люблю…
Он замолк, как захлебнулся. Она видела, сиречь жестко двигался кадык  в его небритой шее.
Ему нужно было напасть собой, взять себя в руки, и тогда все будет идет. Она молилась за это.
Успокоившись как-будто, широкая недро прерывисто взбухла, вздохнула, он продолжил:
— После того, ни дать ни взять ты получила ранение, я отправил тебя в тыл и потерял. Эврика здесь в чужой квартире, спустя полгода. Искал и на пирушка и на этой стороне, на том и на этом свете,  соответственно городам, селам, больницам, моргам, среди безымянных. И вот – твоя милость. Моя ничегонепомнящая девчонка!
Аркадий установил  на ней лошадиный фантастический взгляд.
«Ах, если бы я знала, — отвечала симпатия, — чем я могу помочь тебе?»
Она чувствовала, в кармашке  смиряющий торс телефона, но мысль о вызове полиции была малограмотный верна. Она и слова не успеет вымолвить.
«Руся, Руся, идеже ты?» — Звала она мужа.
Грани лица Аркадия обострились, некто снова принялся ходить по комнате.
— В тот злополучный гемера, — говорил он, —  тебя ранили семьсот шестидесятой. Я подумал в ту побудьте здесь — все. Ты держалась за голову, из-около пальцев хрустела кровь. Ты  глядела, а в глазах – шлам, песок. Потом отключилась. Я вынес тебя в тыл, передал в санчасть. Ми пришлось вернуться на позицию… Поэтапно я знал, где твоя милость и что тобой. Я приезжал к тебе  в госпиталь, тогда ты уж путалась, а потом и вовсе исчезла.
Аркадий прошел к стулу, взял его и переставил в другое местность.
— Я уверен ты, все вспомнишь, вернешься.  Мне, Уличка, паче в жизни ничего не надо. Ты сильная, ты сможешь…
Дьявол сел, молчал, уставясь на ее щиколотки:
— Знаешь, в чем дело? самое главное с жизни? – Проговорил он. — Честность. Самое дух в жизни, Уля,  честность. Запомни это. Вся жизнь состоит изо кусков и обломков. Жизнь рваная, косматая. Что бы тебе кто такой не говорил. Вряд ли найдешь на земле такую суку, изменчивую, непостоянную в людских надеждах.
Содержание никому не зареклась быть верной, и любая истина,  даже пропиши ее в бетоне, заложи в бриллиант, — ложь. Благодаря чего как всякий человек в ней болтается, и болтаться  будет, и обманут закругляйтесь. Тот, Кто  придумал  этот хаос,  мог, конечно, сыскать правильное решение каждой вещи, но Он оставил сие нам, не закончив свое дело до конца. Доверился. А да мы с тобой? Каков срок правду довести? Срок ничтожен, ни в что не хватает, — ни на правду, ни держи счастье. Жизнь – расстояние от чистого человеческого  вздоха  предварительно пули в грудь, до тяжести, до последнего вздоха, а посерединке тем – труха.
Но честность выжигает все: ложь, первозданный хаос, предательство, войну, все. Что ты прочитаешь с выжженного листа? Последнее выражение всегда за честностью, за честью.
Она не нуждается ни в правде, ни в истинности. Симпатия сама по себе есть, и терпит лишения вместе с нами, людьми. Ее отнюдь не надо искать, она всегда рядом. На ней сфера стоял и стоит. Честность надо уметь распознать.
Всегда, Ульяна,  идет, волочится что-то, кто-то впереди тебя. На (веки (вечные. А сознательно впереди себя надо давать дорогу только ей, честности, раз такое дело и жив, и здоров будешь.
Он подумал, продолжил:
— Бежишь, обнимая родных и близких, тех, с которыми спорил когда-нибудь-то, которые обижены на тебя, может быть, сердито чесали языками, сплотившись определенным образом, временно, щерясь получи и распишись тебя. Но за правдой все прежние дни, месяцы,  годы растворяются, точно бы в царской водке. Все меняется, возвращается к добру, в конце концов.  При всем том человеку необходимо и сквозь десятки лет быть отмытым, чистым, вернуться хоть бы бы к исходной точке честности. В этом смысл.
Глядя прямиком друг другу в глаза, товарищу, бойцу, другу,  любимой, твоя милость знаешь, что  можешь точно  надеяться на что-так, потому как нет такого ремонтного закона, дабы переворочать устроенный мир вдруг, неожиданно вверх  дном.
Во по всем статьям существуют минуты осмысления. И человек человеку в эти минуты успеет понести ответственность взаимностью.
Если бы ты постаралась ради меня, из-за Славки, ради памяти наших родителей говорить то, будто чувствуешь, только правду, честно… Мы с тобой могли бы вывернуться изо этой чудовищной грязи.  Я ведь тебя, один на Вотан, на растерзание не отдам, нет, Уля, не отдам.
— Русланка… — прошептала она.
— Руслан? — Аркадий  рассмеялся. —  Перепутать сознание, принудить тебя растерять память – вот, кто твой Лев. Ты себе  никогда не позволила бы этого, Ульяна, — так ломать себя, свою волю…
Ульяна привстала, чей только смелость взялась? Аркадий, замолкнув, медленно перевел косяк куда-то в живот ей. Она, не переставая разводить (всплеснуть) руками тому, что делает, решимости своей, прошла мимо, запахивая шлафрок потуже, прошла  в ванную, открыла кран холодной воды,  лила воду для руки долго, пока они не замерзли. Но ей казалось, как вода существовала  живой поддержкой ей, здесь, в этой сумасбродной квартире. Оживившись ею, Лиана приходила в себя.
Облила лицо. Вода затекла за пазуху. Вытерлась насухо. Посмотрелась в зеркало, не узнавая саму себя.
«Нет,  неотлагательно не убежать».
Вернулась в комнату, где сидел в прежней позе, пригнувшись, артиллерист-охранник,  и с ходу спросила:
— Как твое настоящее имя?
Некто нашел ее глаза:
— Я ждал, что ты спросишь.
— Да что вы?? Что значит «В» в СМС?
— Владимир, —  бесконфликтно ответил он, и его широкая спина откинулась на спинку стула, и оный скрипнул.
—  Владимир? – Повторила она, и глаза застелил туман.
Спирт кивнул. Его широкая ладонь подлетела, легла на макушку, возлюбленный с силой прижал шевелюру.
— Надо время и старание, Уля. Шабаш вернется. — Услышала она ответ.

Глава 10

Так было прожитое. Сегодня, дождавшись вечера, они вышли на улицу. Адя — Владимир шагал, прямо держа спину, избегая тропинок и пересечений, получи-топтанных людьми для удобства более скорого передвижения к цели: магазинов, остановок. Дьявол привлекал ее идти только по асфальту, и не вставать даже на бордюры.
«Есть люди, у которых  душа мало-: неграмотный болит. Они все знают, во всем уверены. У них находится сезон для личного порядка. И они понимают только одно: другие — могут поступать, как им вздумается, или ажно должны, и в любом случае будут зависимы от мировосприятия здоровых, уверенных в себя людей, принятой ими безусловности, размеренного понимания мира. Таков симпатия, охранник», — Думала Ульяна.
Он настоял на прогулке.
Было бесчувственно. В трубах, пахах домов  бился ветер.
«Переубедить никого в этом чужом мире невозможно», — думала возлюбленная.
Только удовлетворять разные маленькие прихоти безусловным повиновением. И привольность: задержаться у зеркала, вертеться, рассматривая себя, свой макияж в стекле молчаливого зеркала, открывать на своей одежде белую нитку, красить дрожащими руками шары. Отстраниться хоть на минуту от преступной жизни, через настороженности, упорно следящего за собой контужено-го воина. Дьявол не должен, не мог, — рассчитывала она, залезть ей в голову, уразуметь ее подлинные идеи.
Мужчины ошибочно думают, что нюансы прихорашивания – истома женщин, пустое, но здесь — магия сосредоточения. Сии минуты — минуты истинной свободы, позволяют хоть надумать с мыслями, и максимумом — ослабить  тотальный контроль извне.
Данные же таковы. Охранник признался в существовании, как минимум двух имен: Урождённый Аркадий, Владимир.
Владимир – последнее и настоящее имя. Уверять охранника, по какой причине она — не она, Ульяна — не Ульяша, что он ошибся в ней, путая с какой-то иной жен-щиной, настоящей своей женой, она не решалась. Сие было бесполезным.
Что делать резонномыслящему? Терпеть? Ждать выгодных обстоятельств. А не откладывая разрешить двуимянному насладиться, принявшей ради него роль смиренной лжежены. Загреметь сумасшедшему в его желаниях — вот стезя.
Ей не вдруг придется все глубже, успешнее входить как бы  «в ту себя, в его» вспомнилось) что, что станет  ему угодно, и стараться  не передергивать, а бонусом– питать слабость, любить.
«Но спать я с ним не буду!»
Надо  продерж(ив)ать выгодного момента для бегства.
Точно ясно было одно: симпатия любила своего мужа Руслана,  и ныне старалась выжить, и помочь непогибнуть своей пассии, чтобы не столкнуться в смертельной хватке с сумасшедшим контуженным.
«Очень странное вкус — где ты? Ты и не представляло себе, действительно, что в человеческой жизни существуют этакие зигзаги? Заново обустраивайся дальше, как счастливо нашедшийся пес. Найди  свой  половичок у хозяйского порога, получай котором  отоспишься, да пораздумаешь над своим строптивым характером, и причину — потому ты когда-то сбился с дороги».
«Аркадий» был нервен. Симпатия чувствовала это. Играя роль согласия, принимая роль  умиротворенной, укрощенной жены, по какой причине там еще надо было…
Признающей его своим мужем, возлюбленная видела, как он вспыхивал, понимающими добрыми, теплыми красками, раскрепощаясь в досель своих каких-то замкнутых эмоциях, то падал в бездну полного недоверия и подозрения к ней.
Же барьер держался.
Может быть, ему хотелось чего-ведь большего, и он думал, что, будучи не дурным собой, овладеть ею, даже если это не его молодица. Он хотел понравиться ей?
«Что же в голове его схватилось?»
Возлюбленная приняла и несла этот крест. Как бы он себя не думал, она, действительно, была крепкой, сильной, и могла, умела когда рак на горе свистнет, сколько нужно, чтобы потом действовать логично, жестко, вырвавшись в погоди из стальных оков принуждения.
Она подавала руку «Аркадию — Владимиру», выходя изо подъезда (чувствовала — он  ждал этого). Наверное, этак было в его прежних  отношениях, с той, настоящей женой. Как мне видится, нормальной или такой же ненормальной, подобно ему.
Стояк подхватывал ее руку, сжимал собственнически, немного придерживал ее, и в дальнейшем, через определенное время  отпускал.
Его эмоции — сколько звезд в небе нагромождения, — разрешала Ульяна.- В этой скабрезной грязной недоля должен же находиться хоть какой-нибудь смысл, и гору эту ей придется обнаруживать. Должен существовать какой-то ритуал…
«Может быть, в этом парне, уплетать хорошее, доброе, человеческое. Этого с весов так же безвыгодный следует сбрасывать. Даже более того — на сие стоит опираться».
Она старалась ничего все держать около контролем, но иногда что-то терялось в ней, последняя Надя. Ведь этот парень до зубов вооружен. Чем, кто такой ему может противостоять?
Он говорил, а она подбирала, каким тоном расплатиться, чтобы тут же не вторить ему, соглашаться рационально, и соображать, соображать свое.
Айсбергом всех вопросов, к которому возлюбленная не знает, как подступиться станет вопрос:  любит ли симпатия его?
Как отвечать?
«Боже, как же это исключительно! Почему все это именно со мной? – Думала симпатия, — Мухе сладко, где падко».
— Все будет что надо, родная, — твердил  двуименец, глухим мертвым эхом с-вечая ее беспокойным мыслям.
Лицо его отображало призрачное обаяние обычным пресным вечером,  искусственно разрисованным романтическим разноцветьем  фонарей, струящихся повдоль брусчатки, с краю которой, вдоль бордюров, журчала во-и.
Охранник, видимо, надеялся, как ладно, хорошо, постепенно, симпатия сломает девушку, залезет к ней в голову и перевернет все таково, как будет выгодно, что пока все идет, неважный (=маловажный) так уж плохо, и  ладно утверждаются логичные поступательные действие — беспрепятственно, без сопротивления жертвы. Может быть, симпатия сам временами понимает, что ошибся в своем выборе, задержке возьми ней, избранной из того расчерканного крестами списка многочисленных улиц, квартир. Как будто, пожалуй, на ней стоило задержаться. И абсолютное благо – возлюбленная ведь ничего не помнит о своей прошлом… Этим ой-как бы можно манипулировать.
Высокий рост его,  грусть в глазах, крошку покрасневший и ставший чуть не прозрачным на холоде откровенный красивый нос, выразительные глаза — это было бы приемлемым,  могло быть характер кому-то любимым, если бы он был привет. Для его драгоценной супруги. Только Ульяна, при нежели тут?
Каждый шаг – схождение в пропасть. Гулкими стуками их обуви поражается чернь, угрожающе вторгающиеся шаги беспокоят чужой город.
«От него, — предрекала симпатия, —  тяжело будет избавиться».
— Все придет в норму, краля, и мы уедем отсюда навсегда.
Ульяна кивала, а он искал ее зенки, сверялся.
«Пусть, Господи, ему придет поскорее утерянный пятак счастья. Пусть к нему вернется разум, Господи!»
Внутри разворошившейся стаей воробьев билось сотнями вариантов отросток. Броуновское движение.
Только ОСЧ кое-как  держалось до этого времени там, будто бы его все это  не в особенности касалось. У Него имеется, может быть, свое мнение?
«Говори а!»
— Ты замерзла, — отметил Аркадий,  охватывая  ее дрогнувшие закорки.
«Да, я глагол: замерзла,  я — существительное: дура! А ведь, что правда,  холодно. Пусть обнимет: все — равно. За мной — последнее пароним».
Она разрешила ему более чем желала, обнять себя и, хоть самой немножко прижаться к горячему заблудшему человеку.
Таз Луны в небе мерцал заплесневелым маасдамовским сыром.
Внизу с полуботиночек ее и с его берцев отныне летела вода, и хлюпали под ногами лужи.
С неба по (волшебству посыпались клочья серебряного серпантина. Опять занялся дождик. Через силу заметный, ослабевший. Или это ее, Ульянины слезы отчаяния, обиды, унижения застилали шнифты?
Аркадий набросил на нее длинный шарф, который снял с себя, потуже взялся из-за воротник ее куртки, так, что Ульяна чуть подпрыгнула, вывернул хомут ее, а потом крепко обхватил ее за плечи и раньше – до самой шеи, едва не придушив ее.
Таже он наклонился к ней и мягко коснуться губами ее губ в награду интересах себя.
«Ах, как хочется рыдать!»
Рваные блины материков Луны искаженно собрались в ехидной улыбке, составляющие  ранее монотонную миму вечной грусти сателлита, собрались и выкрикнули нескладной, циановой краской. В них как и, наверное, что-то доброе могло быть.
«Лживо, отвратно, пошло. Но, что поделаешь?»
На память пришло маленькое замерзшее окошечко новогоднего вечера. Будто б  Ульяна  вышла на стынь что — то взять. Холодец под навесом? Задержалась, стояла и смотрела в ершистое коралловое небесный купол, с передвигающимися в нем шагающими блеклыми облаками, с которого подарком, летели колкие снежинки, заставляли притворять глаза, сжиматься. Она сама себя обняла тогда из-за плечи, и думала о каком-то счастье. В новогодний праздник впору все.
И вот, из распахнутой двери, поперхнувшейся паром жаркой комнаты, изо которой  несло салатами, майонезом, пряным мясом и ароматом цитрусов, выскочил отро и крикнул:
— Улька, тебя ждут!
Этот мальчик, на худеньком лице которого выражалось самое серьезное про своих лет соображение,  и злого даже чего-то, однако смешанного и смешного ей, вдруг изменился в лице, навернув серьезности поболее, доказывая свою разнокалиберность, рванул к ней, прямо по снегу в комнатных тапках, бросился со общей сложности маху в объятия. Стоял рядом, прижимаясь запрещенным образом, обнимая ее, в качестве кого взрослый, за  талию. О чем он думал? Кто симпатия? О чем думала она?
— Что ты? — спросил телохранитель, пригнувшись к ней. — Что случилось?
Он попытался установить ее руку и взять ее. Она же нарочно отвела ее подальше из-за спину.
— Ну? Что?
Она криво улыбалась, едва держась в намеченных рамках.
«Такое  глупое воспоминание… Отколе?»
— Застегни курточку лучше, простудишься.  Нужно было заставить тебя, с целью ты надела  тот  толстый полосатый свитер.
«А знаешь, ли твоя милость, чей тот свитер? – Вертелось у нее на языке. Однако она продолжала приторно, тошнотворно улыбаться.
Он сгреб ее ещё раз раз большими руками к себе, прижал с выдавливающей силой. Изо нее вышел краткий «ах», и хруст косточек.
Очень странное влюбленность подсказало: «В этот момент, пожалуй, ты должна гласно рассмеяться, чтобы он верил тебе, или что-в таком случае типа этого»… Но она молчала, покоряясь судьбе.
— Успешный день для меня сегодня! — сказал он, отпуская ее. Они шли спустя время. Ульяна чувствовала боль, медленно растекающуюся по всему телу – круглым счетом расправлялись косточки.
«Чрезвычайно силен, боров. Ему ничего неважный (=маловажный) стоит переломить, кого угодно надвое», — думала возлюбленная.
Двуимянный шел некоторое время молча. В настроении подпрыгивали украшение лица-ки его берц.
— День белой трости. — Сказал некто, бросив на нее сверхироничный взгляд.
—  Что?
— На плакате прочитал: » Театральная экстраваганца «День белой трости». У вас тут ноо имеется?
Ульяна пожала плечами. Она путалась в домах, экий театр?
— У Никиты тяга к постановкам. Спилберг.
— Никита?
— Парень, оставшийся в нашей квартире. Я говорил тебе. Гарсон.
«Ах, да, мальчик».
— Судьба… Квартиру разгромило, мать погибла, батон — на фронте. Ты его забрала  к нам. А я обещал, отчего, как попаду на большую землю, устрою его в высококачественный лицей. Как думаешь?
«О чем это?»
Ульяна пожала плечами. Эту затяжную идиотскую привычку единообразно соглашаться со всем, надо видоизменить.
—  Помнишь школу в Марксовом проспекте? Его переименовали. Преподавателей истории, обществоведения, морали. До (каких нужно было самому перебиться душою, чтобы переосмыслить в таком случае воспитание.  И верили же! Социализм,  коммунизм…
— Ты думаешь, было наобум? – спросила она.
— Школьные фартуки… ты  красивая, светлая,  длинная горбуша… У тебя были такие огромные банты! Парни засматривались.
Ульяне пришли картины школьных полет. Она постаралась их задержать. Только все это было на правах в немом кино, чужое, наверное, не ее.
Сердце стукнуло разик и затихло.
— Мы строили  с тобой большие планы, как единственно поженились. Ты пошла на курсы одновременно с поступлением в установление, шила, потому как рассуждала – нужно  зарабатывать на обломок хлеба. Мой удел – стройка, завод.
— Была свадьба?
Дьявол посмотрел на нее как-то не так, отвел буркалы. Из его рта вывалился огромный клок пара.
— Я бы помнила…, — подытожила симпатия.
« В этом месте точно, что-то не так» — безлюдный (=малолюдный) могла она не отметить.
Слизь Луны  заискрилась  блещущими  штрихами, и, леденеющая, стала уступать на задний план, уступая место бархату бездоннопахнущих зеленых облаков.
Саркастичный дождь переходил в снег. Принимавшее, безусловно, все, лицо Ульяны умывалось им.
— У нас  свадьбы малограмотный было, можешь не вспоминать. – Признался двуимянный. — Родные,  авоська и нахренаська, шампанское, посиделки —  все.  Я обещал тебе, что хрустальная (15 лет) будет, и на это стал зарабатывать.
— Вот как!
— Да что ты. – Ответил Аркадий – Владимир.
« Двуимянный, а может быть, двуличный?» — думала симпатия.
— Ох, Уличка, — он тронул ее плечо, — какую свадьбу закатим! Если нет бы не вой-на, Если бы не повально это… Сашка — свидетель, Ирка, Мишка…, Теледу, Свиристелка — кум,  дружка. – Он помолчал. —  В первостепенный же день войны Миха покалечился на мине, на роду написано Свирелкиной  мне неизвестна. Узнаем, вернемся. Все поставим с тобой получи и распишись свое место.  Уехать за границу, что ли?  Возьмите хоть на восток, хоть на запад,  жить, работать, флегматически – Продолжал он мечтательно. — Жизнь только начинается…
Сашка через гангрены кончился… Сосед твой по парте. Я дрался с ним как-нибуд-то… Странно…- Аркадий — Владимир  посмотрел в дыня Ульяны, мокрое от дождя.
Он остановил ее, вынул изо кармана платок и вытер ей лицо. Она стояла, молча опустив руки по швам, прикрыв глаза, шлепая губами.
— Молодчинка, моя Железячка, — сказал симпатия с удовольствием, когда закончил. – Хорошо держишься!
Ульяна подумала, аюшки? он понимает намного больше, чем она предполагает, и удастся ли ей обманывать свой план – не известно. Она показала ему дежурную улыбку. Симпатия же отвел глаза, вздохнул, насобирав полную грудь воздуха, бросил голову кверху. Она шли дальше.
Охранник извлек сигарету, чиркнул спичкой. Сморщенное хаялка озарилось. Задымил:
— Брошу привычку, как только война закончится.
Помолчал.
— На большой (палец) дождь сеет, правда? Как — будто и настроеньице придает. Мокропогодица себе на уме, мы – себе. И мне с тобой важнецки. Я уже не один.
Он отправил дым в сторону, почти не спрятавшейся  за мутное облако, Луны.
— Все когда-нибудь заканчивается. Плохое и хорошее. И сие хорошо.
Аркадий — Владимир занят процессом курения, и Ульяне пофартило хоть на время избегать его взглядов.
— На контракте я копил финансы, чтобы рвануть подальше, куда — нибудь, где  живут  жизнью, сидят в гриль-кафе, потягивают винцо. Как — будто мы не гоминидэ и нам не хочется?
Сигаретный дым повисал в воздухе, а ведь, вдруг метнувшись, разрывался на ломти,  таял в стороне.
— Какими судьбами ты представился Аркадием? — спросила Ульяна.
Прогулка неспешна. Оттенки шагов: подтюкивающие согласно мелкости луж  туф-ли и ботинки, юрзкие капли раздражают отойди.
— Когда я нашел тебя, нужно было срочно принимать определение. В таком со-стоянии оставлять тебя было невозможно. Раньше я хотел просто явиться, как есть. Правдой-маткой. Так, проследив за тобой, понял — кто сотворил по-над тобой этакое, должен ответить. Я следил за тобой какое-ведь время… Я встречался тебе на дороге. Ты далеко не узнала меня ни в первый, ни в третий раз, насколько-ко бы я не восставал перед тобой. Мои предчувствия далеко не готовы были к таким страшным фактам. Все оказалось ощутительно сложнее. Мне говорили — с тобой что-то приставки не- так, но не до  такой же степени!
Каня — балагур, твой сосед. У него мать больна… Точно-то со спиной… Он просил, кстати, у тебя помощи, хотя ты его здорово напугала…
-Я?
— Да. Присматривать за тобой ему поручил Лана, так называемый муж. А я перехватил эстафету. Вот все. Кодла слежения за тобой, девочка, плохо развита. Лапидос – баба еще та, которая взялась сопровождать тебя с магазина, — пояснил Адя-Владимир, — она из их компании. Она должна была вот и все присматривать за тобой, но наблюдала только твой подход, когда ты выйдешь или войдешь, когда выглянешь изо окошка. Мы, кстати, по-этому так поздно почесали на прогулку.
Так вкратце.  Вопросы? Может быть, до сего часа кто-нибудь приставлен за тобой, а я не знаю?
Симпатия не знала.
Охранник продолжил:

— Руслан, или, кто возлюбленный там… Думаю, это даже имя не его, надеется, сколько ты продолжаешь глотать таблетки. Перегнав эту компашку получи полшага, мне стало многое понятным.
Охранник замолк. Возлюбленная глядела на него. Он нашел урну и запустил в нее окурком.
— Подобно как же ты дальше намерен делать? — спросила Иулиана.
— Эта дамочка с зелеными глазами, серьезная штука, скажу тебе. Ми суди-лось познакомиться с ней.  Острый коготок. Она психиатр, думаю, психотерапевт или что-то в этом роде, мастер своего дела. У нее, кажется, свои планы на твой счет. Либо ты ей просто дорожку пересекла?
— Не понимаю…- сказала Иулиана, когда он длинно остановился на ней.
Он  отплюнул в сторону. Ржавая колючесть в лице.
— Что ты с ней сделал? – Спросила Ульяна.

— Ни дать ни взять тебе сказать…

— Убил? – Пришло ей.
Аркадий — Вольдемар остановился и неожиданно, пугая Ульяну, захохотал. Она же сжавшись, стояла и ждала, рано или поздно закончится это.
— Пойдем! – Смеялся он. — В последний один, ха-ха, я видел ее с бумажным паком какого-ведь очень дешевого вина. Царица! Она напялила на себя очередную какую-так дурную одежду и эту шляпу…  еще поискать. Знаешь, у нас звание состав такой бы побрезговал. Драная птица!
— Что а ты собираешься делать? – повторила Ульяна вопрос.
— Конкретно? Хм.  С кем?
Возлюбленная уставилась на него серьезным образом, ждала.
—  Хм… — Ответил симпатия, мотнув поджатым подбородком. — Тебе надо это?
— А как же, и сейчас.
Когда они свернули за угол, перед ними открылся живописный проспект в витражах, островах рекламы, соблазнах магазинов. Люди, т. е. и днем, торопились куда-то, как — будто в такой степени поздний вечер ничего не поменял в их планах.
Кто именно-то парами, кто компаниями передвигались навстречу друг другу. Местных было видать по легкой, прогулочной походке, простой одежде.
Возгласы, (гомерический. Кто-то из толпы молодых выбегал вперед и смартфоном вслед-печатлял всю группу.
—  За окошком, помню, зима, заметь, а мы — на уроке Светланы Леонидовны, нашего классного руководителя. – Начал приглушенным голосом Кадя — Владимир. — Ее на этом свете полоз нет …
Тогда, давно, она склонялась к журналу своими толстыми очками, у всех из-за-пирало дыхание перед тем, как озвучится чья-так фамилия. Слышно было, как за рамами одна в одну укладываются снежинки, прижимаясь, друг к дружке, тихо шуршат стр раз, ломая оперение.
После вызванного, класс оживал. Любимый человек шел к доске доказывать  мене-лаевскую теорему. Это (про)звание мне запомнилось, потому что у нас в классе был  таковой по фамилии Менулов. Как-то так.
Ты стоишь бери лобном месте, у доски. По ту сторону – парты, лица друзей. Тебе подвести эту окаянную теорему. Только зачем? Ее  доказывали, в конце концов, общими усилиями… Истинно. И в этом согласие, дружба. Сколько этих теорем! Чертова разномастность! Сколько их за  школьные годы! На каждого  в области одной точно хватает. Не всем суждено было истощиться к доске,  ступить на пирс, так сказать науки, идеже ты — на ладони. Теоремы все — равняется сами отыскивают нас.
Уж тысячу раз доказанные предшествующими поколениями, они однако ходят, ходят по свету — одна за противолежащий, ищут, ждут, пока ты отложишь дела, и возьмешься вслед них. А не найдется времени, или  забудется, — какая- нибудь с них сама примется доказывать тебя. Вот, Ульяна, в нежели дело.

 

 

Глава 11

На лицах прохожих, влажных плащах, куртках, поверхностей полусобранных зонтов вспыхивали отражения  гуашевых мазков света неонок. Добрые счастливые человеческие улыбки…  В) такой степени завидно им.
— Что ты? — спросил охранник, другой раз увидел, как Ульяна остановилась и изменилась в лице. Он посмотрел тама же, куда глядела она.
На лестнице перед входом в лавка стояло несколько людей, ожидающих одиноко или занятых беседой после мобильному.
Аркадий еще раз бросил взгляд на девушку, ради точнее выверить градиент местоположения  заинтересовавшего ее объекта.
Так Ульяна уже не глядела туда, а смотрела на него смешано и, старалась сообщить своему побелевшему лицу равнодушие, покоя. Губы ее аффектированно растянулись:
— Пойдем?
— Кого ты видела?
— Ничего. — Возлюбленная сама взяла его под руку.
— Ты должна произнести мне, Уля!
— Ничего. Я же сказала. – Повторила она и видела, (языко он видит, как дрожала ее голова, но постоянно же настойчиво потянула Аркадия за плечо.  Ей нужно было срок, время, полминуты, чтобы добить ситуацию, доиграть.
«Не веришь?» — возлюбленная хотела громко заявить, но внутри кричало: «Как, лицемерно, увы, как фальшиво ты играешь!»
—  Я отвечаю за тебя, следовать твою жизнь. Так что стоит  тебе признаться, — предупредил Каня — Владимир.
— Ну, все, довольно! – чуть не крикнула симпатия и при том всплеснула рукой.
«Это класс!»
— Я же сказала – околесица. Просто замерзла! – Нашлась, и рука ее демонстративно с сползла с плеча охранника. Селезенкой чую. Ant. сознание подсказывала, это действие — полезно.
Он вынужден был принять за чистую монету, хоть и еще раз обратился к тому обусловленному месту.И поглядывал держи нее сверхвнимательно, недоверчиво.
— Добро. — Его губы скукоржились.
«Что (вы)молвить, сказать нечего!»
В ней думалось: «Где-то перехитрила, идеже-то не дохитрила. Но,  в общем, не плохо. Должен получиться. Эмоции доделают».
«Давани-ка чуть-чуть».

— Я приставки не- думала, что ты такой, — сказала она возьми риск, продолжая раунд.
В ответ он только медленно подвигал челюстью, похмурил брови.
» По какой причине им там переживается, чёрт его знает! Молчать, подобно как ли, лучше?»
— Нудный ты, прилипчивый… – выкатилось изо нее, и не верилось, что это было произнесено.
— Зачем ж, пора возвращаться? — предложил он, не обращая внимания ужак ни на ее слова, ни на ее саму.
— До хаты? – Откликнулась она.
— Ага.
— Ага, — бодро повторила, кивнула. И полно это вразрез настоящего искусства актрисы.
«Чем дальше, тем предпочтительно терплю убыток. Или…».

— Пойдем. – Двинулся Аркадий — Вавуся, — Погодка, правда, не важная. Да и по проспектам тутовник на виду, нечего бродить, а еще ведь – собираться…
— Пойдем. — Подтвердила симпатия наиболее бесстрастным тоном, которое нашла в себе.
Они развернулись, вперед обратно, точно придерживаясь пройденного пути.
Ульяну кое-ровно интересовало, и она не замедлила спросить:
— Ты уезжаешь будущее?
— И я, и ты. – Отметил он.
— То есть, как я? Я никуда безлюдный (=малолюдный) поеду. Куда это еще?  Некуда.
— Не будем об этом бякать, Уля, на улице. Я вывезу тебя по-любому с этого места. Я говорил тебе о своих планах.
— Но, Аркаша…
—  Аркаша? А Ладя? Ты не путаешь?
— Простите… – произнесла она, совершая ошибку после ошибкой, оголяясь поддельным своим искусством.
Он ослабил хватку рычаги, а потом и вовсе бросил, и оба они шествовали по мостовой противоположно, к дому, чуть отставая друг от друга. Она – с него.
Теперь ей казалось, что непременно что-в таком случае случится не в ее пользу. Но этот человек потребно понять – рядом с ним чужая женщина.  Или это, точно по его мнению, всего лишь крохотная семейная ссора?
Уля семенила. Шаг как-то обмельчал. Хорошо и спасибо по (по грибы) то, что хоть он не видел.
Со стороны выглядело — невеста супружеская пара, возвращаясь после прогулки, немного повздорила. И гризетка эта, семенящая за своим большим красивым мужчиной, голощёлка эта, наверное, очень сильно любит его…
» А людей-ведь никого вокруг, назло! – Думалось ей.
«Я, как пилэ. Конечно, виновата: месяцы терпения, одиночества,  монологи, неразбериха, — всегда это не могло не привести к катастрофе».
Но противозаконно потакать пусть и наисложнейшему, и ему — вояке, принявшему ее после невесту.
Там, на лестнице универмага, она увидела  зеленоглазую махогани – даму – навязавшуюся «подружку». Она разговаривала с мужчиной. И этот сударь был Руслан.
Ульяна не была стопроцентно уверена, в чем дело? он — был он.
Когда шли оттуда, симпатия восстанавливала  картинку профиля того человека, который замер возьми полминуты в полуобороте.
Был ли точно Руслан? Пожалуй, с целью него слишком тяжелый  подбородок, и граненные выступающие скулы… И заключая, что может быть у него с той рыжей?
«А вдруг дьявол? Маскировка? Тайно приехал. И его предупредила именно махагони. А зачем нет? Все и вся в курсе. Только я даром волнуюсь.
А, железно, нахожусь под защитой власти».
Они пересекли дорогу. Юля неудачно соскочила с бордюра и прищелкнула зубами. Охранник обернулся, взял ее следовать руку.
Один из полусапожков  ее, был совершенно измотан, мокр, несхожий — то и дело, как – будто нарочно догонял первого, — попадал изумительный всякую лужу. Существовала причина остановиться, поправить что-нибудь в обуви, одежде, оглянуться. Так Ульяна держалась, чтобы не сдать чувствуемую спиной, слежку вслед за ними.
«Нужно быть хитрее, хитрее. И особенно сейчас!»
Симпатия боялась и того, что, не рассчитав, не оттерпев, мой ее, Руслан, может набрать ее номер, желая разобрать голос, разузнать. И ей нужно было предотвратить этот возможность — выключить мобильный. И сделать это незаметно двуимянному.
— Я понимаю, — услышала Юля голос охранника и вздрогнула, — тебе сейчас сложно. Сумятица…
Он что-то говорил, а уши ее не слушали, роясь в собственных идеях.
Его словоизвержение звучали так:

—  Ты — подопытный кролик. Какая-так сволочь пишет по твоей основе научную работу нате тему  реабилитации военных в мирное время.  А заодно ведется  вотум доверия новых  мед средств, препаратов.  За последних полгода вернувшихся на родину, ушло боле ста воинов самостоятельно, понимаешь? Понимаешь, о нежели я говорю? Это официально. Но  ребят, думаю, больше, тех, который запутался в этом лживом «мирном» мире. Депрессия или ась?-то такое… Тебе стоит отказаться от вредных исследовательских порошков, на иной манер заблудишься окончательно.
Она не отвечала. Шли молча. Дьявол вернул ей ее руку.
— Что думаешь? — спросил дьявол.
— До дома недалеко… – голос ее  шершавился.
«Но сие нормально же?»

Владимир посмотрел и поймал спокойное расположение Ульяны. Некто удовлетворился, кажется, им.
— Потерпишь?
— Терпимо.
Серией он весь век же одаривал ее вниманием несколько раз. Ему было занимательно, где исток, что может питать ее неподдельную улыбку? Возлюбленный не знал, а она была рада — мобильник ей посчастливилось отключить в кармане, беззвучно.
— У тебя холодные руки. Так до этих пор не было. Это не к здоровью.
— Я чувствую себя… безлюдный (=малолюдный) плохо, — ответила Ульяна, приблизительно в такт своему настоящему состоянию.
— Иначе говоря, — вставил он, — ты обманываешь меня?

Ее хоть обидело это допущение.

Она надеялась – он хоть в нежели-то мог понимать ее. Тщетно. Чужие люди, чисто

добавить?

» Дело в технике, — думала она, —  наблюдать за голосом, речью, мимикой. Говорить уверенно,  выдержанно, в соответствии с-возможности честно или представлять себе так. Это вуалирует».
«А чисто даже если не «так», что  он сделает? Убьет? Нужно бытийствовать хитрее, хитрее… в сотню раз хитрее!»
— Отменная недодуманность, — произнес Владимир — Аркадий, — свежий таковский вечерок. Ко сну нагуляемся.
« Я спать с тобой не буду. Полегче убей! — Который раз произнесла себе Ульяна.
— Нежели старше становимся, тем тревожнее ночь, не правда ли? – Говорил возлюбленный. — Сосредотачиваться на чем – то страшно, невыносимо.  Видишь только в среде городской толпы и разбавишься. Ну, вот, я уже и у дома…
—  И вот что… — Охранник  притормозил.
Лиана наскочила на его спину.
— Подожди. Я сейчас.
Крохотный будка магазина цветов светился в стороне. Аркадий-Владимир направился к нему.
Иулиана вынула мобильник. Несколько секунд требовалось на загрузку, того) — звонок. Она хотела уточнить, где он и обратить внимание, что с ней, и где она.
Мобильный блеснул, экран вспыхнул, загружался Андроид.
«Ох, и вхолостую, наверное, я затеяла,… Поспешила…»
Она видела, как охранник проник в стеклянную янус киоска, переступая оцинкованный порог, и задержался там, беседуя.
Симпатия увидела, как мобильник загрузился, и уже можно было осуществлять звонок.
Стала набирать номер, тыкая в цифры и ошибаясь, подняла  зыркалки и увидела, что охранник возвращается. Что-то там, в цветочном магазине без- так? Или — он  просто хотел проверить ее?
«Ну, натурально! При чем тут цветы?»
Возвращался он быстрее, нежели уходил. Пар клубился из его рта, глаза хохотали.
Возлюбленная, смотрела и пихала в карман сопротивляющийся телефон.
— Звонят? — дьявол подошел вплотную и схватил запястье ее заныривающей руки, потянул ввысь. В лице его огромная ирония.
— Что? – Спросила она.
— Телефончик-ка  дай. — Звучало нехватка.
«Ну, это наглость!»… — Возражало в ней и звенело: « Хитрее адью, хитрее…»
Она не стала  делать сцен.
Вытянула маневренный, добровольно сдала. Телефон успешно перекочевал из одних рук в оставшиеся, прямехонько в карман  охраннику.
— Ты же знаешь… – Старался дьявол подобрать слова, попеременно в его лице смешивалось что-ведь,- то глядел мимо, то вовсе куда-то в сторону, — его ужас не поддается себе это позволять. Можно навлечь большие неприятности.
— Заботы?
«Неужели,  я нюня, растакая, чтобы позволить с собой  поступать этак? Бежать — бежать, орать, пока мы еще сверху улице! Чем дальше, тем глубже завязну …».
«Чего а ты ждешь?» — Озадачилось ОСЧ.
«И если что-что-то страшное, непоправимое  произойдет, то винить кого? Себя. Исключительно себя!» – шептала Ульяна и приветствовала теплившийся огонек здравого смысла в дальнем углу себя. Сегодня(шний день) сопротивление не в смуте — в выжидании, упорстве… Ахти, Руслан, я стараюсь, стараюсь сделать все, что в силах! Что-нибудь-то будет дальше».
Спустя полчаса они вошли в квартиру, распахнувшую им на загляденье добрые объятия. В руках Ульяны букет бордовых роз, крупнолистных нате длинном стебле.
Двуимянный все же купил их.
Юлианка прошла на кухню, чтобы найти вазу.
Владимир — скользнул в ванную, полоскал щипанцы, потом зашел на кухню, присел там,  где первоначальный раз принимал обед. Ульяна бросила на него воззрение. Ей было противно  его довольное лицо?
«Ужинать? – Нужно было взыскать, но силы… истощались.
» Как же  у других, у каких-нибудь неверных жен политично выходит, как ручей льется – измена, приспособленчество… «Соловей: ведь на сосну, то на ель».
А ведь, если разобраться, некто, воин, приобретено хитрее меня в тысячи раз. И его меры осуществляются. А мои? Что же мои? …И это обеспеченность в лице – мерзкое довольство…»
— Ты спрашивала: какое дело прекратить. Ant. начать, прежде чем уехать? — сказал  он ей в спину.
Возлюбленная грохнула чайником по плите.
Возникла пауза. Он понимал.
— Твоя милость любишь хоть вообще кого — нибудь? — спросил дьявол вдруг, заглядывая в  пустую чашку, выставленную перед ним.
Поднял держи нее глаза. Ульяне хотелось прервать эту игру.
«Хитрость, софизм,хитрость…»
Он повторил вопрос, несколько в другом тоне,и совершил конструкция будто отпивает не-существующий чай. К тому еще и прищурился.
Ульяне казалось, симпатия помолодел за короткую прогулку, набрался сил.
— Ты боишься, который ли, меня? — охранник поймал ее руку, иным часом она подошла брать чашку и влить кипяток.
Он захватывал ее руку понемножку, начиная с кончиков пальцев, пока не овладел полностью как рукой. Пальцы же другой — тарахтели по поверхности стола. Возлюбленная лила чай.
«Двуимянный!»
— Сахар? — предложила.
— Я думал — рафинад здесь? – Он отпустил ее, кивнул на чашку, посмеялся. – Рас-теряха! Поди-то твой уже чайничке уже сладкий!
— Так в нежели вопрос? – Ульяна вернулась к тому, от чего охранник  много раз уклонялся.
— Вопрос?  — Он отпил чай. – Кроме тебя? Хм. Не имеется. Причина в людях, которые
имеют плюс и минус. У одних боле того,  у других — другого. Минусы будут делать наш минус в сотой степени, пока этот знак с вершка невыгодный вырубят. Извне, третьим.
— Не поняла я.
— Претензий  много, Ульяна. Особенно в военное время. Обострение…  — Владимир-Урождённый Аркадий еще раз отсербнул чай, — Прячутся по кабинетам, после собой еще хвост тянут ревнителей. Не прервать эту цепочку несложно так, не прервать. Но потом  сам черт маловыгодный разберет.
Ульяна присела за стол, напротив.  Она  думала…
—  Я служил в …6-ой стрелковой. Смежно с нами стояли мотористы. У них четыре танка и пять минометов. Ходили побратим к другу на концерты, и все такое. Не важно. Прескучно было, радио-то глушили.
В связи с остановкой наступления, в подвале одного с частных домов, где раньше у каких-то зажиточных было овощехранилище, сидели девять пленных. Два скончалось от ран. Оставшиеся  — гнили. И смерть ранее к кому-то присматривалась.
Кормили, перевязывали. Я не в курсе, в общем, событий сих был. Кое — кто из наших регулярно навещал. Говорили: не грех было обменять шесть-семь наших и даже большим в количестве на этих подвальных, но командир медлил. Слишком плохи пленники, йес и другие причины, наверное. Я в них не углублялся.
В бригаде  женщин целом) ничего, потому по хозяйственной части дела приходилось распределять меж мужиков.
Вот однажды и мой черед пришел. Набрал я баланды ведерце, в другое, меньшее — миски, ложки. Воду предварительно поднес.  Мечта-идея — спуститься, поменять посуду, оставить еду, вылезть, запереть, ровно было.
Щелкнул замком, переступил порог. В нос – вонь. По крайности бы как что проветривалось. Одно крохотное оконце с птичьего полета для них оставили, но, оно и само собой задыхалось. Трогаться далее порога не желалось.
Скинуть бы ведра возьми веревке, да подождать, как облегчают. Потянул наверх, принял, справился с задачей. Конец. Но лестница полога. Лезть  самому надо.
Внимательно глядел почти ноги, считая потрескивающие в темноте ступени вниз. Характерно сырая прохладца подвала объяла меня тут же, и полумрак медленно подо мной рассеивался. Настил мягкий опилочный, удобный. На нем и сиди, и лежи.
Увидел блескающие зеницы, смоль, на лежащих перекрест руках. Ребята аккурат у стеночки расположились.
«Вишь ведь вражины — вчерашние шахтеры,  — думал я, — половинка из них несознательно приняли оружие, и вот тебе — живут, (как) будто крысы».
В плешиве грибка ближайшем углу лестницы — ведрышко нечистот. По мере наполнения, оно должно было вырастать одним из них на веревке, сверху же — переворачивалось, задевая дополн крюк, и вываливалось содержимым в выгребную яму. Потом можно было ведрышко вернуть назад. Сейчас оно было полуполным.
— Кто первенствующий? — Бросил я.
Молчание.
— Не душно?  — Потешился я в ядовитую тишину. И занялся, посередке прочим, делом, — поставил на пол ведро с едой, пятилитровый емкость с редким компотом, пронеся все это в глубь подвала и ощущая получи себе напряженные взгляды «постояльцев».
Поставив, я разогнулся, ради удалиться. Как вдруг надо мной, то есть вслед за этим, сверху лестницы, с грохотом жадно ахнуло. Волосы шевельнуло, мерцание померк.
Какого черта – я сразу не понял.  Секунда… С годами из разнородно скрипучих  хохотков арестантов — мысль, гонимая мной: входная дверь в подвал захлопнулась сама собой.
Я услышал, словно четко крючок с той стороны лязгнул, найдя свое проушина. Мне отсюда шлепнули: «Пипец тебе, паря!»

С крохотного окошечка погреба села Святинского струился свет. (вагон повидало это отверстие. И фашиста, и Первомай. На афганские гробы глядело.  Об эту пору эта вот, наисовременнейшая наигибриднейшая.
— Ну, что, брат, попался? — услышал я. Повеяло сквознячком – ловкачком, изо-за которого я попал в мышеловку, из-за которого плита-то захлопнулась.
Откуда он взялся?
Не без помощи ли изобретательного ума? Сквознячок посвистывал, шуршал, забавляясь, гладил чубы держи моей голове, исхаживал по плечам, обдавал  спину холодком.
Я а, будто ничего не случилось, направился к лестнице и полез начинай подъем. Шок, наверное.
— Куда? – бросили мне и зарыготали, как Водан, крепко, надменно. Будто не я выше всех их  был в (настоящее, а их вся компания.
— Ты, гражданин, не спеши, присоединяйся, в (то добреньки, а то места потом не сыскать. Ну!
Я продолжал взбираться наверх под дружный смех. Впрочем,разве слышал я его?
Который-то закашлялся.
«И чрез край в вас, черти а, дурной силы!» — Думалось мне.
На память пришел исчезнувший Вася Барахтин, апотеций которого месяца два тому нашли разорванным бродящими собаками. Загнившими костями открыто, лицо его было неузнаваемо. Тело находилось в метрах ста из этого места.
Никто не углублялся в то происшествие. Разговоры доходили вплоть до того, что арестанты могли это сделать, — поделить автоматчика тут же в подвале и выбросить в окно по частям.  Все же до самой своей пропажи он регулярно навещал пленных.  Ми эта история сейчас взошла.
«Надеюсь, не придется подкумарен такую смерть?» – Думал я, и жалел о том дурном  безрассудстве, почто разоружился там наверху догола, то есть аккуратно выложил шлепало под куст, в тень, снял нож. Теперь как? Аж знака не осталось, ни вида от оружия. Чертова педантство. Хрен, короче, меня кто найдет…
— Он пуст,  — кажется, определил кто-то из нижних насчет полного отсутствия у меня оружия.
— Ясное процесс, а то бы вел себя по-другому.
— Пусть полазит.
К тому времени я преодолел безвыездно ступени и бесполезно дергал дверь.
— Ну, спускайся, хорош. Боязно?
— А что-нибудь мне боязно? – ответил я тут же сверху, судорогой дрожал калумба языка. Я изучал огромные щели между дубовых досок двери и различил подмятое территория под моим «ТТ».
— Мне боятся нечего. – Отвечал я. — Вас же тоже жить хочется. Начальство  знает, где я.
В) такой степени я соврал.
— Врет… — Отметил кто-то.

— Вот и проверим, — ответил несхожий.
Что делать мне? Не сидеть же воробьем получи и распишись верхней жерди. Спустился.
Лезу, а сам вспоминаю:  из взвода правильно знают, что я здесь. Только сегодня все отправились согласно окопам. Где я делся? Кто поинтересуется? Скажут, в другое поприще командировали. В ближайшие сутки, короче, зеро.
И передо мной снова родилось растерзанное лицо Барахтина. Оно лезло ко ми, в душу, страшное. Разорванные полоски листьев небритой кожи…
— Давайте уже задний ход!
— Снизойди! – Потешались снизу.
— Что твоя милость тут притащил поснидать?
Пустые ведра, которые я должен был позабирать с собой, и потому взял их с со-бой, наверх, с грохотом посыпались ниже, когда я разжал руку.
Этим я показал, что казусное факт для меня не край. И на мой счет, любезны, будьте, невыгодный пускать корявых шуток, чесать разнузданными своими языками. Я сил неотлагательно на четверых их имею и смогу постоять за себя.
Мое выделка, с упущенными ведрами, произвело короткое и значимое впечатление. Большинство шутников притихло. К тому но я спускался уверенно твердым шагом, а в голове подскакивало: «и подобно как же дальше?»
— Ты гляди, как топает!
Я коснулся ногой владенья. Услышал:
— Не трогай, ребята, его. Посмотрим, может судьбоносный гусь, и из него что-нибудь  выжмем. Пригодится.
— Который с него выжмешь? Гниду?
— Не скажи… А ты, приятель, нуте-ка сюда. Здесь спокойно будет.

— Ну, давай, невыгодный тормози. Да лапы аккуратнее, обходи,  вишь … — подбадривал который-то.
—  Взвинчены парни, — разобрал я голос тот, что скомандовал идти на него.
Это, верно, их распорядитель. Голос не громкий, четкий.
— Да, сука, — услыхал я, натыкаясь сверху чьи-то ноги, —  «нога споткнется, а голо-ве достанется», будто бы же, греби аккуратнее!
Мне показалось нога сказавшего, на седьмое небо подскочила, желая выдать мне пинка, но не достала.
Плавкий лиловатый свет, хозяйствующий здесь, намешанный на сырости темницы, шел ото источника единственного окна, упомянутого мною, расслаивался, живой дымкой, касался нога за ногу к каждому, будто длиннющими рукавами, время от времени проверяя, жив ли, дышит ли прислуги)?
Обойдя всех, этот свет поднимался, сюрриалистическими картинами зависал идеже-то в середине, навевая свои неразвитые экспериментальные образы, развлекался да сам, и зрителей занимал. И всяк, в этой глухой тишине, невыгодный говоря, друг другу о существовании этой дымки, видя ее и полуприкрытыми глазами, далеко не говорил ничего соседу о ней.
Полумрак начинал один и оный же свой нудный бесконечный рассказ.
Тот, главный, кто именно произнес мне пройти к нему, лежал  с краю ото всех, у уг-ловой  стенки. Выгодное околица?
Он объяснил:
— Отсюда лучше всего видно. Наблюдательный страсть. Так сказать, хорошая дислокация.
Я стоял над затемненной фигурой, ждал.
Ми логичнее всего было сейчас следовать распоряжениям «главного подвального», затем) чтоб(ы) тупо выжить, выйти отсюда по добру, по-здорову. Никак не тот боец, который бросается в омут, а тот, кто, во время оно чем совершить выстрел, выжидает, прокачивает удачную секунду.
Я сел в место, куда указал главный.
Глаза постепенно привыкали к темноте, и я стал отличать точные габариты подвала, темные его расходящиеся усы – углы с поблескивающих буераков бутового камня, скомканную фигуру молодого командира в сравнении с собой, лица которого я не мог точно разобрать, да за  его спиной какую-то темную подстилку.
Ми казался не угрожающим, а даже теплым поблескивающее мерцание в его глазах. Сие успокаивало.
— Давай его кокнем, да и все. — Посоветовали идеже-то из середины арестантов.
Я прикинул — это, должен быть, голос третьего от лестницы.
— Как ты его кокнешь? Несравнимо деть потом?
— Не нравится мне все это. Твоя милость уверен, что он не просто так здесь?
— Неприметно так. Простфестюля.
— А если нет, тогда..?  Кокнуть!
— Да ступай к чертям собачьим ты, кокнуть!
— Покалечить, на другой случай. – Равнодушно предложил новый голос.
Кто-то хохотнул.
— Калечить, убивать. Нет, у них регги погромче. Вот выйдем и всех, как кролят закроем.
— Выйдешь. Ранее один вышел.

— Успокойтесь, пожалуйста. — Посоветовал командир.
— А после Серегу, в мать-перемать, то же успокоиться?
Кто — в таком случае из ряда поднялся. Я увидел, как зло сфокусировано сверкнули зявки в мою сторону, он постоял немного и сел на местеч.
«Убьют? — Думал я. – Нет». И все же недаром капитан меня к себе пристроил.
Тем временем, случайно переведя теория на моего главного, я увидел, как тот с интересом рассматривал меня. Я-ведь был больше на свету. И он лучше  мог видеть так, что его интересовало. Может, степень моей тревоги.
Чисто-то шарахнуло. Я не понял свойств этого звука. Кортик не оружие, тело не тело, сверток что-ли, прошуршав, упал?
— Твоя милость все щенячишься с ними, а надо враз  в морду для введение, а в третий раз — разговаривать. Хоть на память о себя что-то оставить, хоть синячок. Что они, суки, вытворяют! – Сказал кто именно-то очень  близко.
— Кокнуть! – Напомнил о себе «кокнуть».

— После карманам пошарь. У него ключи могут быть или опять-таки чего, – Был дан такой совет по поводу меня.
— Надлежащее) время, да. – Подтвердил ближайший.
Я подумал: а, что, действительно, есть у меня интересного в карманах и малограмотный-желательного для конфискации? Да ничего. Но рука безотчётно потянулась к брюкам.
— А ну-ка, давай-ка, поднимись-ка и выверни, — предложил  «главный», подо-сунувшись ко мне и мягко перехватывая мне руку. Это) (же) (самое) время я поднимался, что-бы показывать содержимое карманов, он полушепотом ми добавил:
— Ты, браток, если что надумал – с тем расстанься. Делай одновременно или не делай вообще. В дальнейшем все хуже обернется. Раз такое дело уже не смогу помочь тебе. Мальчики исхудавшие, ядовитостей — вследствие край. Раскроят череп на полушки, аж нечего производить. – Последнее он говорил достаточно громко.
» Да, — решилось закачаешься мне, —  автоматчика разделали точно они. Я не важное увольнение».
— Пуст. – Доложил я, подтверждая вывернутыми карманами до треска в них.
— В чем дело? он там еще брешет? — спросили.
— Пояс пес с ним покажет и снимет.
—  Успокойтесь. Парень сам ошалел. Правда, ошалел? — Теплая большая культяпка Главного легла мне на плечо, и я сел на полоса.
— Придет время, сам все расскажет, — закончил дьявол.
— А интерес один: будет обмен или нет?
Я молчал.
— Эй, ты скажи, если знаешь.
Я не мог вспомнить фразы майора, который о передаче военных пленных только отмалчивался. А материал нечеловеческого с ними обхождения, двое из них, кажется, безлюдный (=малолюдный) получив медицинской помощи, умерли, я слышал от других.
«И вновь ведь умрут. Потому и запах  стоит здесь такой», — думал я.

— Ну-ка, что молчишь? — повис вопрос.
Я откашлялся, рессоря держи заднице.
— Садись-ка, вот так-то, поровнее сверху соломку. Хоть она и обоссаная, другой — нет, зато теплая. — Посоветовал ми командир.
— Ждем сами оттуда ответ. — Ответил я в наполненную пустоту.
Исходящее с моих уст обещание прозвучало вдруг и цинично. Выброшенным предположением.
Длилась передышка и в ней росла ненависть.
— И что? — переспросил Главный.
— Пес с ним громче, сука, базарит! — Выкрикнули.
— Погоди, вот симпатия нам сейчас все расскажет. Говори, дорогой, и говори толком, — посоветовал Главный.
Я рассказал, что знаю в действительности, почему, мол,  идут переговоры, не-сколько затянувшиеся… Но, вероятностям, уже скоро, меньше, чем через месяц существует реальная маза обоюдного обмена: наших — с вашими, ваших — с нашими.
По своему произволу соображал: » Ни тебе пушки, ни мобильного. Конец наверху. Аккуратно разложенные вещи. Военных тайн не знаю. Зачем из меня выжать, нечего. Дробь разве барабанную. Приплюсовать нечего, спасения ждать неоткуда…»
«Сколько времени, — продолжал я, —  стоило бы этой команде, что бы съесть пол-ведра каши, и почем, соответственно, времени до следующей их кормежки? Кто-в таком случае же это регулирует». И дальше: «Как стоит вести себя, благо дверь вдруг откроется и заглянет кто-нибудь из наших? Свистнуть голос? А он не услышит: откроет и закроет, и уйдет…»
Закончив индивидуальный рассказ предположения на счет обмена и свои думы, я в другой) раз окунулся в  оглушающую, отупляющую тишину. Никто ничего безграмотный спрашивал. Все молчали. Мне показалось, шел процесс переваривания моих слов. Да вот, удивительно, кто-то всхрапнул, и я понял — предмет исчерпана. Тема для моих слушателей раскрыта ничтожно. Они и самочки все знали, догадывались. Ничего нового я им не передал. Прозвучало но более практичное предложение:
— Может, его одного на одного поменяем, а, Мак? Прижми его следом крепче.
— Может, тебя – на него? — Посмеялись.

Я ограничивался в движениях, вследствие чего как не желал касаться ничего, дабы не поймать какой — нибудь заразы. От Главного, заметил я, обдавало не менее, а может и более, как и от остальных тонким разящим запахом перепревшего, съедаемого бактериями пота, отсиженных мест.
— Пусть будет так, бля, захлопнулась мышедралка! — вспомнил кто-то.
— Послушай меня, — сказал чей-нибудь-то голос издалека, обращаясь к соседу. Там возник  перекоры, которого смысл я не помню.
— Скучно. — Сказалось  оттеда же, спустя, далеко, когда спор окончился.
— Хорошо в гостях, кому в родных местах скучно.

— Это точно.

— Саха, скажи что – нибудь смешное.
— Шкода фр псувати… Треба шоб на органы не пошмотковалы. О, це если весело.
На том снова все затихло. Синяя поволока любовно плавала в подвале, начиная понимать, что о ней вспомнили.
Ми стало холодно. Мороз дрался по всему телу. Непредвиденный. Будто меня минуту назад окунули в бочку с ледяной водным путем, и я не мог обсохнуть. Я чувствовал  необходимость подняться и хорошенько поэкспериментировать мышцами, разогнать кровь. Но как мне сейчас поправиться?
В голову пришла идея, что если бы ребята с артельно меня отпустили,  я непременно уточнил бы там, наверху,  в счет определенных сроков обмена пленными. Смысл им содержать меня тут?  Я воин, и тоже не мух давлю, а тут. Ant. там, глядишь, найдут пользу от меня.
— Что ты вслед за этим все бормочешь?- Обратился Главный ко мне.
— Ничего, — ответил я, тучнее прикрывая рот.
«От этой гари, действительно, можно набредить глухо что. – Думал я. — В какую сторону фантазия потащит? Мысли повываливаются открыто. Хуже будет. Раззадорю, разорвут — и участь Барахтина… Молчи и одним словом, и делом, и словом, и мыслями».
И тогда я впал в некое спасительное полудремное дела. Крепче сжав зубы, постепенно отдался ему.
— Так следовать что ты, сука, воюешь? — прозвучало в дымке. — Эй, мышь!
Я ощутил острый больной тычок в щиколотку. Откуда симпатия?
Но обращение  точно ко мне. Открыл глаза. Соседушка мой, Главный, кажется, подремывал.
— Что? — переспросил я бери всякий случай, обращая внимание на качество сво-его голоса.
Ни зги неважный (=маловажный) видать.  Худые конечности, выделяющиеся изредка шевелящиеся ступни – чисто все. Лица жует восставшая с чего-то пыль дна подвала.
— Далеко не понял? — Юношеским баритоном кто-то отметил.
— По (по грибы) идею держит бой.
— За какую на х.. идею? Автор этих строк тут за нее.
— Ты тут за нее.

— А короче-к…

Этот спор снова между теми, кто спорил только что.

— Мызник, местный огород защищает. – Внимание вернулось ко ми.
Защуршало, зашепталось, задышало в темноте.
—  Эх, сдохнем…
— Так шо, переговариваться будем, чи рыдать?
— БалЯкать не будем.
Из темноты вдругорядь вынырнули пара матово, цвета давленых ягод, горящих, грозящих, знакомых ми глаз, ушли назад.
Я вгляделся в лежащую фигуру моего единственного защитника, — «доброго Главного». И всего на все(го) теперь разглядел на его плечах сержантские погоны.
«Младший сержант».

В среде пленных поднялась какая-в таком случае возня. Меня  поднапрягло это.
Я огляделся, провел рукой окрест, пока никто не наблюдал за мной, — недостает хоть чего-то, хоть  какой-нибудь железячки, камня, палки, способствовавших бы  ми в защиту, если что. Заодно мне удалось ловко подвинуться, чтобы сменить затекшую позу, поразмяться.
— Ты не рыпайся. Лезвие у меня. – Услыхал я от сержанта, не открывавшего глаза. —  Сиди, дай вам я не вставал. Нога у меня повреждена. Говорить, много маловыгодный стану. За зеленку спасибо, конечно, передай своим. А так, может быть, и сдал уже концы. – Только на последнем предложении некто разлепил веки, удостоив меня взглядом. Я не видел впрямь, но чувствовал его.  Покряхтел, переваливаясь на бок, отвернулся через меня.
— Вот, ребятам – продолжил он глухо в сторону, — можешь растереть: за что воюете, за что лезете на нашу землю?
Я непроизвольно хохотнул. Кроме Главного, кажется, этого никто не услышал. А спирт

пропустил это мимо ушей.

— Тебя как зовут, во благовременьи? – сержант приподнял голову, не глядя на меня, а обращаясь, мнимый к соседу.
Подумав, я назвал имя.
— Так тезка твой середи нас.
«Мне, какое дело?»
Командир  продолжил, укладывая голову, и тем сопрано его вновь стал тяжел, туг:
— В 41- ом украинцы поднялись с русскими получи и распишись войну, защищать страну, а в 14 — ом русские, что сделали?
Я молчал. «Лучше молчать».

Услышал, (то) есть кто-то напевал:
» Городок провинциальный, летняя жара.
Нате площадке танцевальной музыка с утра.
Рио — рита, рио-рита — вертится блюз.
На площадке танцевальной сорок первый год.
На площадке танцевальной сороковник первый год…
Ничего, что немцы в Польше…»
— Эй, на полтона ниже там! – прикрикнул командир, переворачиваясь ко мне. — Говорим наш брат тут, правда?
В четверть минуты — тишина. Я похлопал в нее глазами.
— А а ему говорить? Братки есть братки. – Сказал, наверное, оный, кто пел.
— Мы землю свою защищаем, а ты — ровно? – Задался сержант. Спина его подскакивала при словах. — Идеже ты жил раньше?
— Здесь и жил. — Ответ моего.
— Ну, местный мазурик, говорил я. – Подтвердили.
— А что мне? Я, наподобие и вы, служу. – Отрапортовался я.
Сержант, кряхтя, как раньше, ведь ли рассмеялся, то ли раскашлялся, подскакивали его плечища и кулак, сверкнув на свету, ушел к лицу.
— А что ж баден-вюртемберг под вашими ногами горит? – Задался он. — Какой) (черт мирных вперед пушек ставите? Расстреливаете на зеленой дороге? В морду бьете разоруженного?
Безлюдный (=малолюдный) в моей компетенции отвечать на это. Да и неправда…
— А хиба е ему що сказаты? – Явился клекот.
— Ще э, раз вин служить.
Я прикрыл глаза, думая, который так будет легче говорить:
—  А зачем вам запад, заграничная практика? Дороги чистые, разврат – это надо?
Я замолчал, долженствуя, думается, еще говорить что-то. Но заглох нарочно. Сокровенный голос меня пресек. Тишина даже удивилась кратким моим словам и оглушила, нежели могла, — свинцовым, мешковатым чем-то. Я помолчал, а чувствуя контокоррент времени сейчас перейдет к другому, продолжил:
— За вами — США, за нами — Россия, о чем  говорить? И где Штаты, и где Россия? И где вы? – Невольно получился у меня басовый выговор, и по моей спине в ту же секунду прогарцевала соединение мурашек, колко обдирая саблями восставшие пупырышки на  моей  коже. «Вот тогда, — решил я, — конец за-конный, дальше баять – можно говорить, что хочешь…»
— Отвечаешь грубовато, опасно. — Заметил сержант, сверкнув на меня белками пригляд, — но я понимаю.
— Выруби его! – Совет оттуда.
— Только лишь есть борьба, — говорил сержант, не отвлекаясь, и перевязывая обрезки на груди.  Заодно в темноте я опасался, что он извлечет обетованный свой нож.
-… А есть изуверство. – Продолжал он. — Убирать жизнь, а есть вымагательство жить.
» Так это про вы». — Успел подумать я.
Сержант дальше:
— Есть реформы, а пожирать революции. И тогда получается — дело не в америках, безлюдный (=малолюдный) в африках, а в народе. А народ, сам знаешь, как пойдет выводы образовывать, не остановить. Что думалось, то и случилось. Вот в духе.
Помолчал и дальше:
— Что-то мазохистское в вас, ватниках проглатывать. Под игом, под царями гнулись, немцы  коммунизм выдумали, а сии на себе апробировали. Человека первого в космос запустили весь век от того же.  Сталинизм, перестроизм… Только жизни в такой мере и нет. Мало бед, взялись за войну. От соседей, что такое? там, кусок оттяпать. Зачем? А! Все через пень колоду.
— Рассказ… — кто — то с выдохом произнес.
— Страна — фейк, искусственное организация, частями подаренная. — Ответил я, и в середине фразы, уже клялся себя, что более слова не оброню.
— А ну-ка про себя! Что он там трещит?
«И слова из меня пре не выйдет.  Этот спор в затхлом подвале — лешего)? «Закрой рот, пока тебя не сожрали!» — Предупреждал я себя третично.
Приостановка неимоверна. Тишина бралась с ней за руку. Еще глуше, казалось, после-висли последние друзья после моих слов. И синяя мара вяло, оглядывая меня, остановилась, замерла.
Вот кто-ведь сплюнул и ответил:
— Вот ляпанул!
— Нет, понятно, о чем говорит. Понимаю… — чувствовалось некоторое деинтегрирование в голосе сержанта. Еще раз сверкнули его белки. Дьявол подтянулся выше, устраиваясь удобнее.
— Задави там это исскуственное фабрикация! – Был дан совет издалека.
— Кокни! – Подсказал в шутку кто именно-то.

Посмеялись.
—  Договор о границах был? – взялся растолковывать правитель. —  Был? Был. Как бы не казался, формальным, был…  А симпатия не просто так, а  о чем — то предупреждает, к чему-ведь обязывает, склоняет. За нарушение — должно нести надежность, так? Так.  И если взглянуть повыше себя, то сие понятно всякому. Одним – земля для собирательства, другим – работать. Одним — танками елозить, другим – тракторами. И даже лещадь свист снарядов… Ты знаешь сколько… — Набрался эмоций проронить командир, но вдруг перевел на другое.
— Человечество, с подачи каких — то двадцать-тридцать лет другие планеты осваивать достаточно. А вы, ватники, за Крым держаться будете? Или копаться стратегию дальнейшего собирания земель? Гегемонию устроили? Это но тупо. И ядерная пукалка…  не бесконечно же удерживаться за нее, разыгрывать энд-шпили.
И вот мне приставки не- понятно, с этой позиции – вы или сами чужие, другими словами себя выдумали?  На соседние планеты потащите ломоть владенья?
Почему одни ищут способ объединения мнений, общежития, а отдельные люди — следуют путем негативизма, считая себя каким-ведь спасителем человечества, толстовской духовностью? А Родина, да.  Да чтобы, она, где и понасобрана,  навоевана, подарена, но отчуждена а была кем-то раньше, не так ли?  И идея теперь ее у тех, кто живет на ней, ведь есть на этой своей Родине, — беречь, определять ценность, растить, защищать. Просто все, правда? Суверенитет – не текст, а послание. Им не засеять, не застроить.  Он – в головах, в сердцах и в следовать-коне. И где тогда, скажите мне, тут место изворачиванию, гибридности, безлюдный (=малолюдный) пойму я что-то!
Сержант замолчал.

Кто-то сказал:
— Пожалуй что, Мак, излагаешь.
Оратор продолжил:

— Может быть, когда — нибудь какому — нибудь варварскому народу, людишки оставят всю землю целиком под догорающим Гигантом умирающего солнца, «священному» народу, кто жаждал больше всех собрать ее, не считаясь  ни с кем, попирая законы. Оставит ее всю. Всю — до отказа. Хочется видеть, как Она, задыхающаяся в своем пылу, догорит полностью? Никакая земля, ближняя — дальняя, не стоит жизней, разнообразия ее, живущего населения, буде эта земля удерживает одномоментно думающих. Хождения вокруг границ – сие повод избавить человека от человека…
Сержант замолчал.

—  Эх, жжет!
— Профессора равным образом воюют, видишь! – Пошутил кто-то.
Посмеялись.
Я молчал. Что такое? говорить? До Оранжевой революции в наших краях жили  завал, — в достатке, родители детям помогали, даже путешествовали. Который хо-тел, мог заработать и за границей.
Но видишь пришла смута, оттуда все и беды. Что говорить?
Я согрелся. Ми странно уютно стало  в среде этих вымученных грязных в-яков. И какое зло меня брало минуту назад, я сделано и не помнил.  Выйти отсюда по добру – вот высшая цель. А там завалиться на какой-нибудь квартире, отоспаться… Глазищи запирались под тяжестью век в наркотической атмосфере.
— Зачем буква война? — слышал я, дремая.
—  Сами без призора, и других  тама тянут.
— Кто тебя тянет?
— Ох, ребята, послушаешь — мужики мужиками.  А герилья: кому война, кому – мать родная, не ясно, что-нибудь ли?
— Ты сам откуда?
— Забайкалье.
— Ого!
— Батя военная косточка. Сюда перевели с семьей.
— С какого года?
— Восмидесятых.
— У меня стрефил тоже русская, отец с Винницы, дед с Донбаса.
— Так твоя милость за дедову землю воюешь?
— Вроде.
— Кино…
— Америка рычаги потирает.
—  Да если б не она, нам бы пиз…
— Погрузить всех в черт те какой с Конституциями всеми, и трупы в рот за правду, за их писанные законы, во тогда…
— Они умеют жить по — другому, а наши спустя х… И все-равно же по-ихнему жить будем. Во, что чудно. Только для этого сначала нужно тысячи  шлепнуть на своей же земле, а потом от рваного сердца, через чистой души извиняться да романы писать.
— А тот спит, что-нибудь ли? — кто-то интересовался на мой подсчёт.
Я слышал все и параллельно видел десятый сон. Еще минутка, думалось ми, и я проснусь, буду бодр.
— Пусть себе спит, тебе отчего?
— Заноза.
— Приспал командир трутня, точно матка.
Посмеялись.
— Да н, не рыготите вы!
Скоро восстановилась тишина. Так, видимости), час прошел.
Все дремало, изредка шевелилось.
Я чувствовал, не хуже кого по моему носу повеялось взявшейся откуда-то струйкой  сквознячка, после исчезло.
Вообразил, что вот-вот задышится свежестью скоро(постижно), заговорит тишина другими, скрытыми инструментами, словами, и нужно -побывать) готовым к этому и должно будет уметь контролировать. Но талант думала, а в действительности я бродил в  моем тридесятом сне, и постыдно терялся в его лабиринтах.
Мне вспомнился берег черного моря, как-нибуд мы родительской семьей, я еще, будучи школьником, ездили бери отдых. Перед глазами маячили полосующие горизонт чайки и катера.  Спешащие судна, Вотан за другим, едва не сталкиваясь… мне, завидно было следить глазами за людьми, которые в них. А чайки страшно ругались посерединке собой, почти по-вороньи крича.
Вспоминал и другое, — хождение по России, как за  столбами железной дороги ниже бросалась  прозрачная тайна глубины байкальского озера. Сказочные избушки и бескрайние, удивительные раздолы полукруглых наделов полей.
Припомнилось ми и путешествие по Яремче, меж горами у берегов Прута. Да мы с тобой там с тобой, Уля, бывали.
В одну секунду, кажется, я увидел сие, услышал, как поразительно безупречно тихо, мирно висит обстановка. Забытое затишье юной души…
И вдруг на меня аюшки?-то упало, как-будто  шкаф свалился. В миг захрустели бренные останки, хрящи, все во мне. Я ощутил, как тяжелая чужая сухая  пригоршня смертельно сжала мне рот. Другая рука жесткими клешнями выпрашивало словно-то на моей шее, и найдя кость глотки,здесь же сдавила ее мертвой хваткой.
Я увидел перед на лицо крупное черное лицо полное решимости. Черт его я без- разглядел, но эти глаза… Это был тот, который блескал на меня тогда ими то время… Спирт был силен, чертовски силен. И все же, навалившись держи меня всем телом,  сопя в ухо мне, я мог предусмотреть, что мощи у напавшего надолго не хватит. И он знал сие и боролся за мою смерть, мое бессознание. Ему нужно было вышибить меня из себя хоть на короткое время, с тем чтоб потом до-вершить начатое.
Откуда, что взялось — с моей груди вырывался сдавленный крик.
Далее — подпрыг сержанта, глухой удар  и  — обмякшее тело, отвалилось ото ме-ня в сторону.
— Вова, с ума сошел?!
— Что засим?
— Тезка тезку давил.
— Задушил?
— Почти.
Раздался шум поднимающихся с мест пленников.
Весь пришел я в себя, сидящим на полу с перевязанными  впереди руками веревкой, и смрадным кляпом умереть и не встать рту. Поерзал, ощущая, как в нескольких местах ломит бездыханное тело.
«Вот поспал, так поспал!»
— Сиди, не ворочайся, если бы жить хочешь, хоть в таком виде….- который как-то раз предупредил сержант и объяснил:
— Пришли граждане к такому выводу, — связать вам обоих, кляп в рот вставить, чтобы никому обидно отнюдь не было ни за слова, ни за поступки. Станешь сопротивляться – сведем вместе. Вова наш на  минах семью потерял, неведомо зачем что твоя башка ему в радость.  Отдыхайте, ребята, позже — разберемся.
Я впервые разглядел лицо сержанта. Оно противоречило его голосу, рассуждениям. Неблагородные, крупные наружность, заодно перемежавшиеся с какими-то мелкими,  за которыми нужно было погоняться, (для того понять, что неприятного, отталкивающего должно быть во внешности. Краткий вздернутый битый нос, меркурианские глаза, стрижка вычурная, взмытый хохолок. Перерубленный весомый округлый женский подбородок с ямочкой.
И, тем не не в такой степени, в этом человеке явно виделось образование, способность силлогизировать, и ми на ум пришла внешность Сократа, которую я помнил после школьной статуэтке.
Каков бы ни был этот люда, он спас мне жизнь, и, следовательно, в нем было сколько-то правильное. Как обещал он мне ранее, дьявол заступится за меня. Сдержал  слово.
Запястья терла веревочка, а сентименты на счет Сократа развеивались, когда передо мной блеснул длинным лезвием кинжал, и лег аккурат острием под мой подбородок.
«Все! — Подумал я. — Во он — конец».
— Отдыхай! – Повторил лейтенант,  дохнув нате меня брыдким дыханием, утапливая в темноту свое лицо и до поры до времени убирая от меня свой нож.
Я сглотнул слюну, и отрепье кисло захлюпала в моем рту.

 

Глава 12

Прошло, очевидно, несколько часов. Местами тело совершенно затекло, ныло. Ногу отняло. Ми нужно было с этим мириться как-то.
Никто о себя не давал знать. Тошнотная  тишина. Я не мог спихнуть от ощущения, что за мной наблюдает тот, нападавший, соименщик. Пристально, неотрывно он следил за мной, сверлил.
Бывало, мне казалось, я находил в самый упор — мерцание его зыркалки. Изо всех сил я пытался не двигаться. Отовсюду меня могли стеречь неприятности.
В этаком закрученном состоянии, мне точно не  встать на защиту на себя.
Сержант разоблачался  короткими всхрапываниями. Через некоторое сезон мне необходимо было двигаться. Я  ворочался, раздумывая, (как) будто бы ослабить веревки. Чрез край — прежнего бездействия, и ась? будет дальше, становилось не важным.
«Кто-то с кого (следует заметить, мое чертово отсутствие, думал я о свободе, о роте своей , — припомнить о моём существовании, открыть эту проклятую дверь кто-в таком случае должен»!
На позиции, когда берешь цель и укладываешь противника, твоя милость одновременно и себя обнаруживаешь. И если цель твоя сбита – несчастье, жди, впереди.
Сделай зарубку и умри. Но лежать манером) бесцельно…
Я подумал, что на месте моих арестантов, так есть, если бы я так попал в плен, то  безвыгодный выдержал над собой бездейственного измывательства, и давно бы сделал выход  сбежать, даже будучи связанным за горло, и ради уши.
На войне сложности — их проявление. А (не то проявлений нет, то где ты вообще?  Все тебя ждет, кончено встает в очередь, а ты ждешь. Война начинает жрать тебя снутри.
Погибнуть в бою или в подвале, будучи расчлененным и выброшенным бери корм собакам,  которых ты каждую в морду знал – может, сие дьяволов ад мой? Чья сургучная печать стоит получи всем? Узнать бы. Как и что изменить?  Только собакам я неважный (=маловажный) дамся.
Кто-то забубнил в противоположном конце подвала. Который-то кому-то что-то говорил. Сержант перевернулся, ко ми спиной.
Пахло сыростью, корками запекшейся крови, затхлыми ногами, с которых воздух стоял топором. И во рту — неизвестного проделки кляп.
Серая тушка мыши промчалась, направляясь в сторону ведра с едой. Пробежала вертко, через самый светлый пятак  подвала. Задержалась, демонстрируя свое микроцит.  Другая, за ней — выерзывая, подскочила, подтолкнула первую, и обе они скрылись.
Тем временем я выискал в себя силы успокоиться, уговорить себя, что не стоит раздражаться, что нужно вынести все это.
То ли газонаркотический чад на меня подействовал, то ли упадок сил — защитная отзыв организма подарила мне то, что  я снова уснул.
Проснулся через фразы, которую не понял точно: явь ли симпатия? Вслушался.
— Ребят, что-то с Николаем не то.
— А? — вопрос. Сержант поднял голову.
— Что?- Зашевелились.
Оный, кто был рядом с Николаем, видимо, принялся ворошить его. Впоследствии времени еще активнее  зашумело.
— Холодный…
Сержант поднялся, кто-ведь поднялся с той же секундой. Они едва не встретившись, прошли в часть подвала, где была лестница.
Через побудьте на месте:
— Ну, что?
Я же в это время осматривал освободившееся округ меня пространство, и глазами исшаривал нож.
Рот мой, обрезки никому не мешали до сих пор, и кричать я неважный (=маловажный) собирался. Посему, постановил, могу освободиться. Тряпку выплюнул. Симпатия скатилась мне на грудь и упала ниже. На языке оттенок, как от лимона…
В той стороне разговор:
— Все, по какой причине хочешь, может быть. Заражение. Видишь, липкий.
— Воды стоило бы.
— Что воды…
—  У меня магнезий остался.
— Вытаскивать его не мешает отсюда. Однозначно. Что ж, брат, терпел-то столько?
В отрицание от больного — бессильное возражение. А потом, душераздирающий выкрикивание такой, что у меня, находящегося в своем углу, волосы на попа поднялись.
— Держи его … за ноги!
— Перевяжем, давай!
— Все равно куда?  Рана. Что тут вязать? Промывать. Врача надо.

Вторично крик, но уже ослабленный.
Кто-то из пленных сплюнул.
— У Грихи где-то же было.
— Дай человеку … спокойно… вылежать.
Сержант возвращался назад. Взглянув на меня, на моего освобожденный рот, не обронил ни слова.
Оттуда:
— В такой мере, что делать, командир?
— Командир? Своей головы…? – Обескураженно пробормотал сержант, и мельком еще раз взглянул на меня. Я видел его растерянным.
— Наша сестра так, сука, все передохнем от  чумки какой — нибудь.
— Стучи кверху, барабань, звать надо. — Последовал приказ. — Выкладывай!
Сержант, подобрав кое-то из своих вещей, вернулся к Николаю, и сидел позднее до тех пор, когда один из арестантов вскарабкался  вдоль лестнице наверх, и начал стучать, размахивая кулаком. Сколько было сил, в болтающуюся петлях дверка.
Послышался звяк замка. Сержант немедленно вернулся, сел около меня.
За щелями досок двери какое-то благоп смещалась тень и, наконец, отворилась. Не без крепких слов оттедова, в прямоугольное пространство, заглянул Никсель. Я узнал моего майора, его бороду. Симпатия с полминуты, стоя на пороге, вглядывался в темноту, на сползавшую фигуру, которая его потревожила. Каким-ведь образом он проходил где-то здесь рядом и услышал совсем случайно…
Из святинского окна  свет притупился. От распахнутой двери ненасытно лилась жизнь, ослепительный солнечный свет, надежда…
Никсель шагнул вначале.
— Че тут?
Я поворошился, но вовсе не для того, затем чтобы дать знать о себе, а просто  воздух на меня в среднем подействовал. И тут передо мной, как колос встал кинжал, его острие поддело снизу мой подбородок, уперлось.
— Молчи!  — тайком, вороша губами, внушил мне сержант. Я все еще различал пертурбация в его сократовских зрачках, но это  глухое клокотание в полости горла и легкомысленный, заячий стук его сердца говорили неоднозначно.
— Что ж вам, гады, срете столько? Вони — то, свыньи! (последнее старославянизм — на украинский манер). Жрать вам, что ли, поменьше давать? — бросил Никсель вниз, и посмотрел на тех, кого был в силах выхватить из темноты. Сделал поступательный шаг через граница.
Недолго думая, стал спускаться, по — хозяйничьи, разбрасывая носки обувь чуть в стороны,  отклоняясь назад, величественно, держа равновесие. Ступени по-под его центнером кряхтели.
По подвалу принялся шуршать оный чудесный сквознячок, овладевший новой силой. Тот, что приставка ново-: новобрачный скромно ползал по моей щеке,  преобразился заговорил соответственно-другому.  Мою спину вновь, по непонятным причинам, заняла партия мурашек. Острие стилета тут же кололо подбородок. Я без- имел возможности даже сглотнуть.
Как по — умному поступил Никсель! Дверка им предварительно была подперта снаружи. Номер, как со мной был изначально исключен. С каждым шажком, как мой командир ступал вниз, в мой подбородок, побольше упиралось лезвие ножа.  Сержант думал о чем угодно, же не обо мне.
«Что  дальше?»
Ступив на опиловочный пол, Никсель одарил всех машинальным колючим  взглядом, шагнул к ведру с едой, пнул ногой. Оно отозвалось всплеском и некоторым перекатом по вине верх.
— Еб…ые, так вы вообще перестали наворачивать! — Выругался.
По ругательствам, тону его, я понимал, почему настроение Никселя вполне прилично, и никому ничего не грозит.
Тем временем, симпатия извлек откуда-то сбоку, с пояса тряпицу, обмотал ею руку, взялся ради ручку ведра и приподнял его.
— Ни пивши, ни евши и пресвитер помрет. В следующий раз, жрать не будете — бери расстрел — по одному.
После этой фразы я увидел, что всю фигуру Никселя слегка откинуло назад, будто удовлетворении ото сказанного. Что он там думал на самом деле? Же вот кто-то из арестантов поднялся, и пошел в его сторону. Беспогодица опустилось на пол. Фигура майора выпрямилась.
Глаза арестанта и майора скрестились. Блат моего атамана, мне было хорошо видно, пошла отступать, к кобуре. Арестант же резко поменял направление и свернул к другому  ведру — с отходами, поднял его по-под еще более обострившийся взгляд Никселя, взялся за веревку.
— Смотри у меня, ублюдок. Уйду, потом будешь тянуть. — Громом прозвучал визжание майора.
«Мамонт войны». За внушительный рост, расклинивающуюся бороду – такую кличку дали майору наши.
Я видел, наподобие рука «мамонта» снялась с кабуры, снова пошла на в таком случае место, указательным пальцем вперед. Заметил и брезгливую мимику в его лице, и понял, словно может случиться что-то непоправимое. Бунтарь — узник бросил веревку, наклонился к ведру и взялся за ручку.
«А отчего если хлестнет помоями»!
Я замер. На лице Никселя перебежчивая усмешка. Край ряда кипенных, снежно-белых зубов тонкой щелью оголился. С моей но позиции, стилет только жестче уперся мне в подбородок.   От кончика его уж сочилась тонкой струйкой кровь…
— Вася! — кто-в таком случае выкрикнул.
Пленный оставил ведро. Ручка гряцнула. Он уходите назад.
— Ну? — произнес Никсель и пальцем провел ровно по лбу, отирая пот.
— Дайте доктора, раненому худо! – прозвучало спрос.
Никсель пораздумал. На лице его, кажется, ничего безлюдный (=малолюдный) отобразилось на предложенные слова, он развернулся и стал взлетать наверх, не оглядываясь, придерживая свое огромное тело в благополучном равновесии.
— Там, слышишь! — окликнули его.
— Ща я вам дам человечка. – Неряшливо кинул майор. — Помои выбросьте… Ща зайдет.
— Твоя милость, сука, прошлый раз обещал. Так и умер на руках… Кости хотите?
— Врача я поищу, — ответствовал «Мамонт» спиной, — однако если на одного сего дня полиняете, то также не плохо. Завтра и заберем.
—  Да ты, сука, понимаешь?
— Сделка когда? – крикнул другой.
— Какой нах… обмен? Погреб освобождайте, ребята. – Обернулся «Мамонт», —  Вы в яме помимо прострелов и ран должны лежать, а тут… Какой воздухообмен? Обмен — вторых ждет, а вас грех и показать. Полный абзац, други!
Никсель уже закрывал дверь, когда снизу возник срывающийся молокосос голос в песне:
«Без свині, як без води,
Ні туди, і ні сюди,
І весилля, і хрестини, никак не обходяться без свинні…»
Дверь замерла в полуобороте. Две секунды вслед ней раздумывали и  вот: она резко подалась,  шуточно взвизгнули петли, свет вновь повалился в подвал. Никсель шагнул в середку, тяжело дыша.
— А кто у нас умный? Уши отрезать? Я в Чечне делывал. Ваш брат кусками, г…, вылезете или живьем, твари, сгниете, укроносцы. Поклясться?
— Околесица, — прозвучало снизу полудушное возражение. Здесь внизу, оно звучало, как бы полуживое.
А тот прежний песенник,  голос  которого слышали, продолжил, безграмотный снизив дискант:
— Як там на Україні, повітря — проти разве за? Ссать зручно?
— Чт…? — Кратко сухо сорвалось с больших губ майора.
Я еще знал, чем это грозит. И его в это раз наступающий беззвучный спуск только подтверждал опасения. В этот раз трап ходила в разбой.  Одна рука «мамонта» взятая в кулак нервозно трепыхалась.
«Это даже более, чем я предполагал… На словно надеется выскочка?» — думал я. – Или есть план?»
Повторюсь, краги на Никселе плотно усаженные, несмотря на грузный сосредоточение тела, ступали все же мягко. И вот шатко затолкалась, балансируя, его вид к концу ступеней. С боку кабура билась о бедро. Перекладины лестницы, к тому идет, еще потрескивали даже уже после того, как Никсель стоял внизу.
В руке его, откудова взялся, сверкнул армейский нож.
Разворачивая лезвием, он подошел к одному с пленных, ухватил его за ворот рвущейся рубашки. Кто именно-то вскрикнул. Но  не верилось… Мамонт легонько дал свободной рукой в трудовая мозоль бойцу.
Пленник закашлялся вперемежку со смехом, побелел и затих. Мои атаман дал назад  шаг, глядя себе под бежим, боясь испачкаться. Арестант  выпрямился, как умел и произнес:
— Врача ну!

— Так это ты тут крайний? — Исказилось личико «мамонта» разворачивая перекошенный ряд крепких восковых зубов.
Тихонько, гладко влетела его другая рука с ножом в живот пленному числительное позади существительного: часа два по самую рукоять. Никто ничего не успел домыслить.
Пленный стоял, широко глядел в лицо убийце, кривился, издавая который-нибудь-то сдавленный звук, взялся за живот и отплевывал из рта кровь. Никсель же развернулся солдатиком, стряхнув спредер, и решительно быстро стал подниматься. Лестница такого шага могла безвыгодный выдержать.
— Ах ты, сука! – крикнул мой сержант, и не думано — не ведано для меня бросил в мои руки  стилет, упиравшийся не менее что мне в подбородок.
Никсель лишь глянул в мою сторону, получай бегущего сержанта…
И тут началось…
К раненному бросился человек. Отдельные люди рванули наверх, хватая за ноги Никселя. Тот отбивался сапогами, попадая в области лицам, наступая на руки.
Но хватка была крепкой. Раз такие пироги началась стрельба сверху вниз.
— Что ж ты делаешь, паршивец! — кричал кто-то.
Я  сидел, как засватанный, да когда увидал, что арестанты один за другим падали, хватаясь, кто именно за плечо,  кто за ногу, соскочил, бес меня понес, и бросился к лестнице. Мало-: неграмотный помню, каким образом с моих рук спала повязка, должно) (думать, она была изначально плохо повязана. Не помню, каким образом я взлетел к закрывающейся двери, и подобно ((тому) как) шальная никселева пуля чудом не влетела мне в джек, свистанув над ухом. То ли он  во шанс сумел разглядеть меня…, но все же здоровый удар в зубы рукояткой пистолета я принял.
Он схватил меня полуобморочного, смотря, что глаза мои подвернулись, и я едва не возвращаюсь взад, откуда прибыл, — схватил меня за шиворот, и потащил ввысь. Оба тяжело дышали. Майор нервно от чего-ведь отплевывался. Забросил в ушки замок. Руки его тряслись.
— Как будто за херня? — спросил он, когда разглядел меня нет слов всей красе, грязного, потного, а в руке — торчащий спикула.
Я ощущал слипшуюся рукоять стилета, лезвие которого было залито, видать, моей кровью.
— Ты, дебил, что ли? Что твоя милость там делал? А ну, брось! – Сильным толчком руки спирт выбил мой подарок.
Я улыбался.
— Ты как там оказался, зашибленный?  — Задался он, отыскивая в моём лице что-либо разумное. Я и ее самое знал, что у него веская причина злиться на меня. Однако не мог собрать слова в объяснение.
Его же хаялка постепенно разгладилось, сказал:
— Все сбились тебя искать. Какого хрена твоя милость там делал? – Он поднял отобранный у меня стилет, целую вечность смотрел на его лезвие, фокусируясь. Потом на бери мою разбитую губу.
— Они закрыли меня… и… – начал я рождаться заново.
— Дурище! Резали? – Атаман смотрел выжидающе.
Я помотал головой хреново.
— Знаешь сколько наших вчера уложили? Что ты моргаешь, моргоеб? Твоя милость, может, специально туда влез, Вова?
Я еще энергичнее махал неудовлетворенно так, что казалось – с меня что-то посыпалось. Слов неважный (=маловажный) подобрать.
— На тебе АКА, — Он подошел к стене, взял установка, протянул мне. – Постреляй их всех. Понял? Потом сожжем. Неужели вся бригада узнает, какой ты пид… И ну-кась быстро. Меняем позиции.  Что бы через.., — Никсель посмотрел в запястье, сверху часы, — … четверть часа, чтоб  был на месте. Отмытым и с нормальной рожей.
Данный) момент я помотал головой положительно. Мои глаза застил то ли пена, то ли

кровь. Мигом, стерев, я не посмотрел в руку.

— Тащить этих нам с собой, резона нет, понял? – Персона майора неожиданно более, чем разгладилось, — подобрело. – Исполнять, как я сказал! Я пошел в расположение.
— Выполнять! – прикрикнул он, затихшему ми, развернулся, пошел прочь.
Ушко с замка сдернул, дверь подвала я распахнул, посмотрел получи и распишись замок, который валялся рядом. АК – в руках.
Никсель чеченец за два шагов обернулся, остановился, сказал что-ведь.  Сплюнул. В руке его гранями  блестнул мой сержантский спикула. Не оглядываясь более, он пошел дальше.
Я встал в амбразура двери. Направил дуло автомата вниз.
— Ну, давай… – услышал я исподнизу спокойный голос. Это был голос сержанта.
Я переступил король, спотыкаясь и, едва не падая вниз. На меня — мышьи прожектора пленных, столпившихся кучкой. Сержант с товарищем, держал под грабки тяжелораненого. Последний с приоткрытым ямой — ртом, с завалившимися веками, стоял в коленах, доживая последнюю минуту. Лицо его посерело, посерьезнело, симпатия истекал кровью.
Я отступил назад и ткнул в темный пролет двери ствол автомата, сдавленно каким-то филинным басом, крикнул:
— А ужели, вылазь, и к чертям — беги!
Плюнул при этом, прямиком угождая в их точка соприкосновения собрание, и себя, заодно измазав слюной. Пнул  зачем-так в перекладину лестницы и вышел.
До меня доходило, что я делаю в полной мере противоположное приказу своего начальства, и то, что теперь опосля может быть — даже  трудно представить. Чем ми поступок такой откликнется?
И еще мысль, что было всё не поздно, а даже, кстати, карабкающихся наверх  расстрелять налегке.
У меня стояло такое нежная страсть, и в мышцах такая сила, будто я именно в эту секунду совершаю самую главную ошибку всей своей жизни. Же и руки поднять я не мог.
Мне  было не ясное дело, зачем Никсель ткнул беззащитного парня ножом, жестоко…
Оный его знаменитый исправный поступательный шаг, благородные черты лица, шаляпинский октава… оказались лживыми. Толчок в живое беззащитное тело и искаженное звериное субъект военачальника стояло теперь перед моими глазами.
Все мамантовское чертяка выметалось из головы, выворачивалось фальшью.
В ушах шуршал  вольный ветер, сквознячок, часть которого мне открылась там, в дне подвала. Возможный, беззаботный он, твердил свою правду, безнадежно восславляя мое норов. И я, доверившись ему-не ему, а неизвестно чему, бежал.
Железной хваткой в ладони — сталь калашника.
Я бежал повдоль здания, потом  кочками в поле.
Мне было все в равной степени, что позади. Если вдруг пуля догонит… Арестанты? Что-то с ними?.. Я сделал для всех все, что был в силах.
Назад дороги нет. Я бросился к лесополосе, в которой упал собой вниз и лежал так до самой темноты.
Здесь, в лесопосадке меня отставной козы барабанщик не нашел бы: ни те, ни другие.
Серая пространство. На той стороне, по данным  разведки я знал, тепловизоров безвыгодный было. Отсюда, наверное, у меня родилась мысль идти к врагу…
Вспыхивали огни боя.
Никс упала. Я прошел в чащу глубже. Под ногами лущились, а с высоты тарахтели пустыми семянами акации. Я положил автомат, расположился в траве.
Чернотроп не указывала мне точное направление, а только напевала плохой мотив. Спешить некуда. Надо думать.  Что со мной поговорит? Лишь только сам собой. Во рту пересохло, а совесть обалдевшая твердила: «Пришло  продолжительность назваться предателем, дезертиром?»
И чем дольше я вторил совести, ее справедливому утверждению, тем с хвостиком на душе, странным образом, теплилась какая-то самая настоящая проживание. Вперемежку с внутренним  холодом… Она расчетливо расставляла какое-ведь точное равновесие, которое мне требовалось только объяснить.
«Как а это так, могло быть, — думал я, — со мной ли сие?»
В волос летел все тот же не унывающий птица-ветер-сквозняк, вылизывал, хохоча, мне ноги, взмокшую, высохшую и сначала запотевшую спину, вмешивался в слишком сложную человеческую жизнь.
Глухая ноченька принялась издавать свои звуки. Вдали искрились трапеции летавших пуль траншейного боя, тама-сюда.
Сколько я еще сидел, не помню. Замерз всем сердцем.
Сгреб вялую траву, листву под себя, улегся.
Засыпался ею но и глядел в черный бархат неба. Там, за кронами потрескивающих, подшучивающих товарищ над другом верхов деревьев, горел  калейдоскоп дальних всё чистых звезд.
«Если бы они знали, что тогда, на Земле, происходит!»

В голове мешалось, и существовал ясный естественнологичный выхождение из сложившейся ситуации — застрелиться.
Алюминиевый лунный отлив зайчиком сидел на гордом вороном металле АК, отражаясь во нем мертвою холодностью  сущности войны, уговаривал меня продать себя…
А мне, в противовес, в продолжение предательства, совести, все яснее  понималось, яснее самого себя и хотя (бы) тех звезд на небе, что, верно — несомненно, я напортачил, изменил. Безмерно, безнадежно, неисправимо… Но порешить себя – это не выход.
Во мне То итак разрастаться все больше-больше. Больше, чем я сам. Я чувствовал. Ми надо было, мне интересно было знать, что сие есть такое? Что есть То, что уговаривает меня не?  Жить по-другому? Стоит ли слушать? Не легко, запутанно… Странно. То — шагает совсем в очередь с тем, что подсказывает законная логика солдата, изменившего стране, себя – заложить дуло в рот.
Я плакал? Нет. Я отдался колыбельной того шага, того роста. Уснул, укрытым сбраживающейся листвой приблизительно под рассвет. Веки, теряя силу, сами сомкнулись.

Коновод 13

— Вкратце: утром я забрел на позиции укров. Там меня повязали, сызнова раз дали в зубы, — нечего было руками мотать. Отправили в штаб для выяснения. Потом встреча с плененным сержантом, тем, с подвала.  Вся их ватага, кроме смертельно раненного хлопца, успешно добралась на хазу.
Рассказ сержанта несколько отличался от того, как я представлял самоуправно себя на своем месте. Но, по сути, выходило — я поменял полюса фронта. Сие подтвердилось мною и разрешилось бесповоротно:  судьбою, совестью.
Вот следом того и  ты явилась  ко мне.
Пришла (посту избранной нами Родине.
Потом — твое ранение, моя пугачёвщина, попытки найти тебя, отпуск. Я нашел тебя тут. Чисто все.
Владимир вынул из кармашка в клеточку помятый газета бумаги, с перечеркнутыми адресами, протянул Ульяне. Она развернула, смотрела, как бы видела  впервые.
— Это адреса, по которым я искал тебя. А видишь порошок, — он извлек из кармана  брюк полиэтиленовый пакетик, — которым я ничего более не остается был прикармливать тебя, по наказанию твоего так называемого мужа, переданного, созвучно, мне, соседом твоим Аркадием, так называемым, охранником.
Вовуша бросил белесый пакетик на стол.
Оба, Ульяна, служилый уставились на него.
«Рассказ  рассказом, думала она, – накричать можно все. Но вот порошок…»
Владимир никак не имел ничего добавить.
Пакетик на столе пролежал легко, он взял его и забросил наверх кухонного шкафа.
— Может фигурировать, веским вещественным доказательство, вот как.
Ульяна  потянулась, выровняв тело. Медленно водила ногтями по сгибу руки, не замечая самоё того.
— Я спать с вами не буду. – Произнесла она, под конец, твердо, поджав губы.
Охранник рассмеялся.
В город пришла ночка. Лунный свет, искажаясь всякий раз, висел выпуклой линзой в приглушенно – парусном зеленом небе, дышал из уюта краешек вельветиновых одеял, отгоняя с себя, далекие мертвые, но так эффектно перемигивающиеся маячки Вселенной – звезды.
— Я авось-либо — не существует таких ядов, чтобы уничтожить реминисценция начисто. Месяцы и годы, которые были пережиты, могут коверкаться, привирать, но все же — они основа сегодняшнего состояния дел.
Вовчик произнес это и бесшумно поднялся. Вышел из кухни, оставляя после собой тонкий шлейф камуфляжного запаха. В девушке некоторое досуг звучали произнесенные  им слова, его рассказ. Ум устал, вторая вселенная тарабанил автоматически, повторяя внутренней речью некоторые фразы.
Бог странное чувство — ОСЧ, кажется, за долгое срок удовлетворилось.
Посидев еще, Ульяна вышла в коридор, пытаясь сверху слух  определить, где охранник. Она услышала его в его комнате.
Приоткрыла плита и увидела, что тот спит, лежа на спине. Бери нерастеленной кровати его большие ноги в коричневых носках свисали с края постели. Берцы стояли рядком. Ульяна подошла к ботинкам, взяла их и перенесла в коридор. Симпатия преподнесла их к своему носу, чтобы ощутить лучше душистость этого человека. И только мгновением, не понимая ничего особенного, на) этом месте же бросила их на полку.
Вернувшись, чтобы затянуть дверь, она видела, как лицо новоявленного, «доказанного» мужа озабочены сном, —  глазницы лещадь веками бегали в активной фазе, глубокая поперечная линия получай лбу, подчеркивающая привитую серьезность характера или, отражая до боли вымученные будни, еще более прорезалась, и придавала его внешности  какую-так неповторимость. Ульяна глядела долго в сон его и думала:
«А во всяком случае я  могла бы полюбить этого человека».
Вышла, прикрывая вслед за собой дверь. Постояла, послушала: не разбудила ль?
«Чай, и самой следовало отдохнуть, довольно на сегодня приключений. Протекать? А стоит? Нет. Нужно ложиться в рубашке, свитере, приоткрыв балкончик. А до этого — принять душ».
В ней, — соглашалась возлюбленная, — заодно, проявляется то интересное чувство, — ась?

же будет  дальше.

Она прошла  в ванную.
«Чудной…, — успела симпатия подумать и осеклась. Прервалось дыхание. На тумбочке лежал пугач.
Чумазое железо в нежном хлопке полотенца утопало. Затерянное тогда, оно как — будто впервые в своей жизни приступ себе такое белое пушистое место.
Рука потянулась к пистолету. Спирт нужен. Организованный механизм убийства, защиты. Желаемая, практическая, исключительная создание.
«Вот, кто вступится за меня!»
Она захватила рукоятку пистолета. Приветливым, вздрогнувшим холодком передалось ей безотлагательно его подуставшее, сонное тельце, знакомясь с  теплом нового хозяина.
Юлианка подержала его на весу. Тяжелый. Вновь замерла, боясь, какими судьбами тот может самопроизвольно выстрелить. Сделала над собой надрыв – прийти в себя, попыталась примерить его к своему карману, прибрать его там. Но карман  провисал чрезмерно. Она вынула бульдог и держала его, совершенно застыв.
«И долго ты беспричинно будешь стоять?»
Фантазия: вот с оружием она входит в комнату ко спящему «охраннику» и направляет дуло ему в лбина. Он открывает глаза. Неподдельный испуг. Она требует растрезвонить правду, ей, без всяких историй, притчей. Точная ориентир приезда и все, все, все такое прочее.
Он глядит для ее жесткую руку, вздутые жилы, и знает, что имеет смысл только  неловко поджать курок, — жизнь с причудами выбита совсем.
Ульяна подумала: » А ведь надо стрелять так,  так чтоб не убить, а  обезвредить. И как это?»
Она до сего времени раз в руке взвесила пистолет. Оружие задало скупой тема: «что нужно делать, и когда?»
Ульяна отложила дать исполнительный ответ.
«Сидишь — сиди».
Защитить себя смогу – сие уже хорошо, а ответить на вопрос – позже.
Ульяна впихнула распылитель в карман халата. Он потянул за собой все боковое полотнище бери себя.
Эта  неловкость, комичность обращения с оружием доказывали в точности: ей не приходилось никогда иметь дело с оружием.
О винтовке по отношению ко всему, что говорить? Представить невозможно, как бы смотрелось сие огромное текстолитовое древко, торчащее верховным цилиндром дула в ее руках.
«Он напутал, приняв меня вслед другую». Она вспомнила огромный шрам на его голове.
«Контуженный».

Прошла в свою комнату,  вынула изо кармана пистолет, вытащив его за ствол. Он попытался выпасть. Она отбросила его на кровать. Сверху накинула маленькое ручное квадратное ручник.
Подошла к шкафу и долго искала подходящее место, куда бы прибрать. В голове вакуум. Нашла место и сунула пистолет между белья.
Позже вернулась в ванную, разделась, открыла воду, мылась. Зябко, и отнюдь не хватает горячей воды. Пар стоял столбом.
Когда вышла, направилась к своей комнате, притормаживая у праздник, где спал охранник.
«Тихо!»
На кровать, под одеяльце залезла и так и зафиксировалась в одномоментной позе. Не хотелось шевелиться. Закрыла ставни, думала.
«Сколько контуженных этих бродит. Брошенных, надеющихся получай что-то, на того,  кто должен был ущучить, ждать, любить здесь, на мирной земле. На точно же и ему рассчитывать, кроме доверившейся, сочувствующей, вроде меня.
А я — определённо,  идеальная птичка для такого дела. Извини, — вздохнула Ульяша, — пеняй теперь на себя».
Картинка — пульверизатор давала надежду. Не  так одиноко, не так терпит чувство. Железная вещь, без слов ориентируется в конъюнктуре сил.
Диапир расслабилось, утопало в усталости.
«Пистолет, охранник, порошок… Руся, Володяша, охранник…»
Она пробудилась, глубоко потянув воздух. Из самой середины головы стучало. Юлианка ждала, — вот – вот  ударит аура. Возникло острое горячка подняться, пойти куда — нибудь, хоть куда. На хрен? Достать пакетик и выпить порошок. Она нуждалась в нем?
«Корреляция: наркотик или лекарство?» — Она прислушивалась к каждому стуку в своей голове, сердчишко, идее.
«Если перетерпеть, что будет?»
Повернувшись на  новый бок, она попыталась уснуть.
Очень странное чувство клокотало, попираясь собственным в шутку.
Воля — такое ненадежное приложение.
«Нужно держаться максимально неделями».
Спустя несколько минут внутренний грохот утихал. Волнение испарялось. Аспидски странное — ОСЧ, так же переживающее события, зевнуло.
«Работа или бездействие порошка — вот  показатель: вернется ли кэш? И если без порошка можно обойтись, значит, охранник в нежели-то прав?»
Она глядела в  точку. Точки неважный (=маловажный) существовало, Ульяна выдумала  ее. Некий сгусток энергии, плавкий, передергивающийся зиждился для стенке.
«Ей, точке все — равно, существует симпатия или нет, а мне – не все — равно», — ду-мала Личного имени.
Космическое ощущения принадлежности ко всему, и ответное: теоретическое небезразличность всего к тебе, можно узнать из этой выдуманной точки, тишины, сосредоточенности — освинцованного комка энергии, полузастрявшей мысли, полуидеи, с полупустых головешек полусонных птиц на электрическом проводе, шуршащих перьями, перекладывающих лапки одну к противолежащий, прижимающихся к соседке. Им отлично знакома атмосфера прилипчивой сношения всего ко всему, сопричастности и особенно получастей его.
Чтоб находиться на Родине, не обязательно ощущать ее по-под ногами, не обязательно припасть  губой к пролысине почвы, целуя ее. (бог) велел помнить Родину по той  особенной тишине, неповторимому веянию преддождливого ветерка, заигравшемуся самим с лицом в жестяной листве деревьев, преклоняющихся колосках овса, шерсти животных, коих линька застряла в траве… Воссоздать шлепки голых  стоп с того еще времени … по теплому песку рек, озер ее, моря. И подле этом прислушиваться к собственному дыханию, эху чувства, вызванному (нежданно- острой болью иногда всего-то полуминутного, но беспричинно сдерживаемого наваждения — ностальгии. Родина, кстати, или на гумне — ни снопа,  какие бы гадости не дозволял иному говорить о ней, будто и сам ты,  — напрочь ржавым гвоздем застряла в сути твоего сердца.
Страсть, как ночь. Любить и помогать заочно, трепетно, не впопыхах, бескорыстно, без временных рамок. Днем возможно ли? Взяться воробышком, пощелкивающим семечки из зоба, в удовольствие прикрыв лупетки — вот истинная запятая счастья. Безгрешная, вседоверяющая и никак не оканчивающая предложение.
«Что-то произойдет, что же кончай завтра? — думала Ульяна, и засыпала под  наигрыш ОСЧ, желающее оформиться на своем месте, найти о себе знание. Готово ли оно, ОСЧ, принести в жертву, измениться, приспособиться, как люди? Ему ли есть отличка, в какой Ульяне жить, и в ней ли конкретно?
Спала деликатно. Всякое положение тела контролировала невольно. А так же: звуки вслед за окном,  которыми во дворе что-то происходило. Симптом машины, стук женских каблуков, крики спорящих бомжей, бурат опрокинутых ими мусорных баков.
И всему этому независимо звенела осенняя почвенная иней под прессом  ночи, в которую гляделись скошенные блестящие шкифты многочисленных пластиковых окон домов. Удушен мир сам соответственно себе, никчемен, без человека, без дня. И человеку а в нем места тоже  мало.  Но он, мир, коим-ведь образом был  счастлив за счет всегда кого-в таком случае, и не нуждался ни в чьей поддержке.  Этой ночью, ему снова хотелось быть супер-героем.
Слышала девушка и воображала, тихонько пробуждаясь, ощущая денно и нощно под собой примятое место в постели, обнимая покрепче подушку для разный лад, загибая ее податливые края, напоминая себя о том, что и у нее имеется надежный заступник: муж Руся и … пистолет в шкафу.

Глава 14

Утро оранжево. В окно петухом рвалось солнопек, ослепляло.
Ульяна сидела на кухне у окна, подставив  лучам личико.
— Доброе утречко! — приветствовал Аркадий-Владимир, проходя мимо, в ванную. Юля слышала, как он стучал приборами, чистил зубы. Лилась тархун, потом  бесшумное вытирание полотенцем и — щелчок замочком.  Вышел, направился в свою комнату.
Минуя минуту пришел на запах кофе.
— Как спалось? — спросила миссис, наливая в чашку кипяток. Ее голос предательски дрожал. Возлюбленная ждала вопрос о пропаже пистолета.
— Неплохо, — ответил спирт, не подавая, на этот счет никакого вида. В горле его сорвалось, равно он прокашлялся. Принятую чашку кофе пил громко, щелкая языком.
«Не уютно, и не прилично», — думала она.
» Если бы дьявол был мне муж, я обязательно сказала бы ему об этом».
— Ваша милость сегодня куда-нибудь идете? — задала она предмет.
Владимир поменял руку, поднимающую  кофе. Нахмурился в чашку.
— Только-тол вчера мы были с тобой на «ты», кажется…
Помолчал, давая ей досуг осознать ошибку.
— Нет. – Ответил он конкретно поставленный для вопрос. — А что?
— Ничего. – Ответила она. И этот чертов карканье в одном слове так же подрагивал.
Парень перевел штифты с девушки за окно. Он не слышал звон осени.
А кофейная план заканчивалась.
Молчание, если долго длится, то обязательно наполняется каким-ведь смыслом.
«Где пистолет? Откуда я знаю? Нужно все ложить держи место», — собиралась Ульяна с мыслями.
— Мне некуда мелькать, Уля, да и незачем. – С вздохом произнес он.
— Сегодня умереть и не встать второй половине дня явится Руслан, так называемый. – «Аркадий – Владимир» подбросил чашкой  остатки напитка в свое горлышко. — Его настоящее-то имя, не знаешь?
Уля смотрела на него во все глаза. Она держала свою чашку безлюдный (=малолюдный) ровно, полную напитком, едва не проливая его получай пол.
— Тебе плохо? – Спросил он.
— Совсем нет. – Возлюбленная развернулась слишком резко, чтобы поставить чашку на разделочный плангерд, и потому проделала нечаянный небольшой разлитой веер на его поверхности.
Володяша поднялся и подошел сзади. Он хотел коснуться ее. Симпатия чувствовала это.
Она ощутила близко тепло его рук. Дупелину вблизи…
И тогда она, развернулась, вдохнув воздух его  рта и отдалившись, словно могла, выставила ладошку перед собой, ограничивая все дальнейшие поступки. Он должен был понять…
— Не надо, – подтвердила возлюбленная.
Он улыбнулся, не стал спорить, отошел, сел назад.
— Ну, что ж будем ставить точку? – сказал он.
— Какую точку? – Иулиана поднесла печенье ко рту.
— А потом  двигаться дальше…
Деление песочного печенья выскользнуло на пол, часть застряла в губах.
—  … Уедем навсегда. – Окончил охранник.
— О чем речь, о нежели речь, я не пойму, —  она бестолково трясла головой, поднимая закорки.
Наклонилась к упавшей на пол печенюхе, чувствуя, что всего ничего соображает, что делает.
В висках стучало. В груди кипело.
Вадя поднялся, вышел.
Ульяна забросила уроненную кроху печенья в блюститель порядка.  Аппетит? Что такое аппетит? Вылила кофе в раковину.
Володюка вернулся характерно тяжелыми, шаркающими шагами. Он держал винтовку. В лице – переживания.
— ВГД. Вот из него — точка! – Разъяснил некто.
Поставил винтовку, оперев ее о стену и  бодро сел нате место. Скрестил руки на столе, не отрывал забота от изумленного вида на девушке. А сам улыбался.
— Твоя милость стрелять будешь? – Спросила она.
Он не снял улыбку. Говорил ей лично в лицо:

— Кто влез в чужое, тому не жизнь — одно болезнь. Особенно если со мной связался. Таких на фронте знаешь во вкусе буйрепят. Один поплавок и остается, а человека, как веревки к нему безграмотный вяжи – нет. Как не было, так и нет.
Сообразно ту ли сторону, по эту, гады ведь куда угодно одинаковы, и творят они одно и то же, типичные, таково сказать, дела — вмешательства в судьбы  незнакомых им людей. А нежели это обусловлено? Это требуется познать. По мне — больше гадов, меньше разобранных судеб, вот так-то. Кортик, думаешь, для чего создано изначально? Для  таких личностей и создано.
— Твоя милость… – лицо Ульяны перекосилось.
«Надо быть хитрой, хитрой… А как уметь… хитрой?»
В руках ею ощутился который-нибудь-то прилив сил, покалывание, и этой силой мгновенно возлюбленная чувствовала — могла бы молнией сверкнуть,  и этого ненормального вояку…
«Пистолет — Надя».
Присела напротив. Под столом ноги тряслись, заламывала грабки. Язык онемел, чтобы вести беседу о чем — нибудь…
— Я решил. — Произнес преторианец, строго взглянув на нее.
«Момент… Будет  милый момент, который я не упущу, – думала она, — для него, ради этого момента и нужно оставаться еще примерно чуточку хитрой, хитрой…»
— По-другому, Ульяна, не получится. — Говорил некто.
Она глядела, слышала, видела и пыталась уловить хоть горсточку целесообразности в его речи.
«Где-ведь же должен быть разумный хвостик? Геройские штучки. Может присутствовать, он шутит? И разве так шутят? Прийти в чужой палата, рассказать байки, и обустроиться за счет этого. Жить со мной в одной квартире и…
А посягать на жизнь чужого человека! Чужой семьи, неведомо зачем счастливо любящей друг друга, так страстно… Какое твоя милость право имеешь?»
— Я зашел сегодня ночью в твою комнату, Ульяна, и долго сидел рядом с тобой. Я думал,  как же  твоя милость могла быть с этим … чужим человеком. Уля, как?
В его причитающих словах, плачущих глазах (ожидания) ее «раскаяния»?
«Ничтожество…»
Девушка увидела, как, отодвинувшись к винтовке, симпатия взял ее в руки. Щелкнул затвором.
— Безотказная вещь, отличная. — Сказал дьявол, причмокнув губами нарочито нагло,  — а ты, как в стереокино, заложницей согласишься быть?
Ульяна переводила взгляд с него сверху винтовку и обратно. В груди теснилось.
— Не бойся, — Сказал дьявол, чуть развязней, — я сам без тебя все сделаю. Р-редко и готово, — закончил с  настораживающим понижением тона.
— Твоя милость и в меня стрелял, правда? Пуля на балконе ведь отселе? — спросила она, кивнув  на дуло винтовки.
— Жакан? – Решил посмеяться он. — Какая пуля?
Ульяна почувствовала неразъясненную обиду, чистое унижение, и следствием — непреодолимое желание подняться, соскочить – дать пощечину либо — либо что-то такое, расцарапать… убить!
Отстегнутый винтовка от винтовки хлястиком упал на пол, звонко звякнув.
В Ульяне сказало как на ладони внутрь себя: » Я скоро буду мертва».
— Да, очередь был мой. — Признал «Аркадий – Владимир», — ми же нужно было  доказать тебе кое-что.
— Что-нибудь?
— Что фарс позади, Уля, что я нужен, минимум, словно охранник тебе. Только не того от тех, а других через этого. Чтобы вынуть тебя, Ульяна, из этого дерьма, изо этого ложного угла уюта деревянной уверенности. Чтобы дать обоснование тебе, что ты сейчас не есть ты. И твоя милость должна понять это. Хотя бы понять для азы.
» Боже, — думалось  Ульяне, —  он сумасшедший! Возлюбленный сверхсумасшедший!»
— Из соседского балкона. – Продолжил он. —  Стрелял, ага. И, заметь, только после этого ты стала уживчивее. И оценка ко мне у тебя вдруг эдак изменилось, не просто так ли?
«Владимир – Аркадий» на этом месте занялся похохатывать куда-то сам в себя.
«Беспричинно».
— Втерся в доверие, из этого явствует? – Произнесла Ульяна подломанным голосом.
В ответ — он и с ней поделился усмешкой.
— Пусть будет так.  У нас останется мало времени, чтобы  уйти благополучно.  Я прошу, — сказал симпатия и зачем-то протянул руку, только ради того, так чтоб мелко постучать пальцами по столу, — нужно сконцентрировать сумку с необходимыми, дорогими тебе вещами. Остальное, не заботься, — у нас всё-таки есть в нашем доме.
«Это серьезно»?
Очень странное душевный порыв пробудилось в Ульяне, и сказало: «Вот ничтожество ты!»
Шершавка сумасшедшего воина держалась за винтовку.
Ульяна, пока имелась момент, ответила ОСЧ: «Какая же я ничтожество? Я?»
«Ты боишься?» — Блеснуло ОСЧ и замолкло.
О ту пору она сама додумала: «Будто он думает: я боюсь, и допускается продолжать в том же стиле то, что ему кончай угодно?»
Ульяна поднялась для того, чтобы пройти к пистолету. Симпатия точно не представляла, как что случиться, но пора было же с чего-то начинать. Или заканчивать?
Спирт задержал ее у двери.
— Ты должен уйти. – Сказала симпатия, останавливаясь. — Мы не договаривались ни о каком таком… Лажовый стрельбы не будет!
— Сядь! – Приказал он.
Она помедлила, далеко не веря ушам, но он повторил тем же требованием словно аршин проглотил ей в ухо.  Пошатнувшись, но опираясь лишь на прежнюю идею «быть хитрой, хитрой», симпатия заставила себя вернуться на место.
— И что? – спросила, присаживаясь, занимаясь непроницаемо краской до самых кончиков ушей.
«Ничтожество ты!» – Плюнуло в ней.

Вава шумно выдохнул, надувая щеки.
— Так-с, так-с, так-с… Не во гнев будет сказано, мне надоело. Я не вижу смысла крутить-вертеть. Я наблюдаю вслед за тобой не один день и вижу — ты  исчезаешь, постоянно расстаешься со мной, с собой. Прости!
Он замолчал, задумался. Симпатия ждала. Хоть и думалось как-то послеспазменно, расслаблено:
«Чего сие он там раздумывает?»
И вот охранник поднялся, отставив, с трудом не бросив, винтовку, подскочил к ней,  сполз вниз к ее ногам,  оказавшись получи двух коленах.
Она успела только раскрыть рот, всплеснуть руками, едва-лишь не захлебываясь корнем собственного языка, резким вздохом.
— (великодушно)! — Говорил он у ног ошарашенной Ульяны, с навалившимся получи нее неведомым ей чувством.
— Хоть кто-то изо нас, нашей семьи,  должен понимать, что происходит, представлять(ся) (взору) последовательность не сложившейся  жизни. И, Ульяна, это я, я, понимаешь ли?
Симпатия была более чем потрясена, а он с мольбой глядел держи нее, отбиравшую от него свои руки.  Тщательно поймав только и можно что-то, хоть край пальцев, он, больно давно косточек, сминал их.
Она, не понимала, зачем сие происходит и чем закончится.
» Ничего-ничего, все обойдётся. До сей поры к лучшему… – Кажется, это он говорил, целуя  ее обрезки. Она кожей чувствовала острые его зубы.
—  Ты заметила, Ульяна, Уличка. У тебя и цвет лица поменялся. Всего два-три раза  хватило воздержаться, ты не приняла порошок… В чем же ты ещё раз сомневаешься?– Говорил он, скача от одной мысли к прочий. —  Невозможно разобрать… Но надо бежать, бежать, дабы жить дальше по-другому, нормально. Я хочу доказать, проявить, заставить о себе знать…  Как этот подлый бескровный, тихий город напичкан преступниками, которых следует останавливать, душить.
— Господи! – воскликнула она, отбирая руки окончательно, поднимая их в качестве кого можно выше. — Да ты откуда взял сие?… У меня ДТП, травма! Я лишь немного больна, а твоя милость придумал… и…
— Уля, — не слушал он, отлавливая ее шуршики, — этот Руслан лгал тебе, жестоко лгал и по сих пор … всем… Ты знаешь, где могила твоего отца? Говорил твой Руся, идеже ждет тебя твоя  мама? Ты задавала ему сей вопрос?
Ульяна вспомнила фотографии с родственниками. Она готова была доказать, что да — было. Вот только родственники (как) будто бы не те…
— Подумай! Очнись! Я дам тебе ее штучка телефона. Хочешь? Услышишь ее.
— Кого?
— Маму.
— Нет, я пшик не хочу, извините… – Она переместилась на стуле, попыталась выходить еще раз. Ей было невыразимо противно. Ей желательно сделать другое…
Она посмотрела в него, как можно глубже, обращаясь взять хоть к искорке…
«Ты знаешь, я ведь согласна убить тебя. Уже».

— С.- Сказал он, меняя вдруг настроение и поднимаясь.
Ульяна, побелев, же пылая внутри, доведенная до неизвестного предела, изо всех сил, в какой степени способна была — изучала безумное поведение «Аркадия – Владимира».
«Так какими судьбами же? К чему готовиться?»

— Может быть, ты что-в таком случае хочешь от меня? – спросил он.
— Что? – Отозвалась симпатия невольно.
— Меня? – Он ответил.
«Насильник… чистой воды — насильник».
—  Должно (статься), — продолжил он, — мне не нужно было  ознакомлять тебя в грязные дела. Жалею, да… Ты можешь отнюдь не так думать обо мне, как хотелось бы. А затем) чтоб(ы) правильно… — нужно время.
Ульяна молчала, смиренно сложив щипанцы, глядела на невменяемого, с которым муж один на Вотан ее оставил.

— Мне  не верилось,  Уля… — переводя сердце, продолжал двуимянный, — что ты так прогоришь. Все-таки мы с тобою сволочей этих жестко имели на фронте!  Рать ведь не закончилась, Уля. Даже если об окончании ее объявят в новостях. Может находиться (в присуствии), Уля,  никогда не закончится. Мы ее будем возобновлять.
Он замолк, покачал головой.
— Ты вспомнишь, обязательно вспомнишь…  — Одновременно стал он твердить сам себе под нос, потупив голову. А вынырнув будто, сообщил:
— Мне жаль тебя,малолетка. Ведь будет стыдно, ох, как стыдно, Уля, из-за ребят, мирных убиенных.  Ты  сама скажешь: «Что но я делала, Вовка? Чем все время была занята?»
Возлюбленный сделал паузу. Обесцветившимися зрачками бродил по ее лицу.
—  Руся обманывал тебя, а пока что нас …
Голос охранника притушился к концу фразы.
» Как постоянно изысканно сумасшедше! » – Вертелось в голове Ульяны, и она старалась приставки не- упускать ни единой перемены в фигуре воина: как нечаянно, и на что, и чем реагировать?
Владимир неестественно горько сморщился, (как) будто сглотнул плод Чили. Внутри него что-то мешалось, и Ульяне, сильнее того все жутче становилось смотреть на это.
Обходи? Поздно.
Любая дверь, ведущая к выходу — крохотным игольное глазок, в которое ей, верблюду, не влезть. А как?
«Трудно и препроводить себе… Как себя продавить сквозь это ушко? Произвольный, да, любой спасительный вектор обречен», — так думалось ей.
Нужны были трепотня? Слова? Какие?.. Секунды?  Но и секунды бежали согласно своим делам.
«Аркадий – Владимир» ждал от нее что-то. Наверное, каких-то особенных фраз, слов, исцеляющих. Возлюбленная бы произнесла их, но она не знала. Просто-напросто разве — не менее сумасшедшие, а, может быть, и больше. Что-то стучало в уме.
«Что-то должно нетерпимо пересечься у меня с ним. Очень жестко». — Предсказывала возлюбленная.
Он вернулся к своему стулу, взял винтовку.
— Что ж… — Постоял.
«Я решила, Руся. – Неумолимо шевелилось в ее гортани немо. – Если он не неотлагательно убьет меня – убью его я. Я способна… обезвредить преступника».
Симпатия сидела еще несколько минут, после того, как спирт вышел с оружием.
«Сомнения преодолены. Да-да-да-будто, — тарабанило в ней. — Ранить бандита в ногу надо перед самым возвращением мужа, чтобы потом вдвоем им получше было скрутить его одного!»
На детской площадке кричали мелкота. Ульяна бессмысленно глядела в их игру.
Нет подташнивания, пропал мути. Изумрудный план: собраться силами, зажмурить глаза и дать очередь.
«Все — равно, ему жить вредно. Как пальмовое постное… — Сгущалось в ней сдвинутым. — Я за него первая возьмусь, не то — не то кто-то другой? Какая разница?»
» Теперь акцент нужно назюзиться на способность максимальной выдержки, логичности.  Все должно красоваться выверено, приноровлено для выполнения моей задачи, » — настраивала возлюбленная себя, улавливая настрой, которого и духа не было.
А нужно было пойти в комнату за пистолетом…
Спустя всего-навсего еще четверть часа она решилась.
С окаменелым лицом, симпатия прошла в комнату. Открыла шкаф, сунула руку в белье к оружию. Снова и еще раз. Нет. Его не было. Она распотрошила всю полку.
» Обсмеешься, правда?»
«А смешно, правда!»
Он сам же вещал, как будто зашел ночью, смотрел на нее…
Безпрепятственно порылся в тряпках, и ушел. До самого хохота обидно!»
— Каков же следующий  проект будет твой? – Сунуло особенный нос ОСЧ. — Какая, так сказать,  схема?
«Иди к черту!» — Ответила.

Предбанник пуст. Куртка Аркадия — Владимира висит на вешалке и оттопырен бункер. Не глядя даже в сторону полузапертой комнаты охранника, Ана смело подошла и сунула  руку в карман, рассчитывая в нем  выбрать «ТТ», пальцы уткнулись в край плотной бумаги. Опять какая-так бумажка!
Она знала, что рискует,- что воин  бдителен равным образом услышит устроенный ею обыск. Но…
Она вынула бумагу. Сие была фотография. Коллективное фото группы людей в белых халатах. Моргалы разбегались.
«Кто?»
Десяток человек. Все, столпившись. У кого-так нараспашку белая медицинская одежда, у кого – то — нате все пуговицы. Именно этот признак педантичности заставил помешать ее внимание на одном из «застегнутых». В  руках его до этого времени находилась, полусобранной лекарская шапочка, и этот человек — Руся.
Приподнявшись на цыпочки, она сунула фотографию назад и без оглядки – к себе.
«Осознать, успокоиться…»  Ульяна взялась за свое чухло холодными ладошками.
«Как это и что это было?»
Руся в форме врача? Объяснение — никакого.
«Да и Руслан ли так был? Второй раз мерещится…»
ОСЧ возбужденнорадостно подначивало: «Да, сие он! Он!» Очень странное чувство.
На столе вывернута визитка. Палец влетел в острие ножниц. Не обращая  на  выступившую одну каплю крови, Ульяна искала запасные ключи.
«Бежать, бежать, исключительно бежать!»
Следовало  открыть нижний замок входной двери, что открывается лишь ключом. И охранник вчера специально запер  его  ключом и унес с лицом думая, что нет дубликата. Но он  был. У нее.

Заведующий 15

Через три секунды — у входа. Сердце толочит свое, чугунок – свое. Замок хрустнул, ручка подалась. В квартиру хлестнул струя.
Где-то там, снизу из распахнутого междуэтажного окна климат только и ждал, когда  б рвануть. И, вот – случай! Он принялся высвистывать такие трели! И чушь, и ликование стало слышно повсюду. В комнате Владимира Ульяна различила обман чувств, которая до сих пор была недвижима. Тень поползла ввысь, увеличиваясь. И шаги…
Она выскочила, стараясь хоть тут отнюдь не допускать излишек. Но сквозняк не желал прекращать свою функция, он был решительнее человека. Дверь соскочила с замка, распахнулась, патетично сенсационно дала металлическим полотном о стену. И еще более спесивым тоном микроклимат продолжил свой радостный клавесинный рокайль, обсвистывая каждую лесенку.
Ульяха мчалась со всех ног к лифту, а когда услышала щелбан за спиной, резко свернула к двери соседа, подняла руку к звонку.
— Эй! — позвал голос сзади. —  Эй!
Голос предупреждал.

Симпатия оглянулась: что, мол?
Перед глазами все плыло.
Аря — Владимир, стоял облокотясь о косяк. Она не могла подвергнуть анализу, что у него в лице.
Ответила:
— Я за солью, на минутку… — Ей, думается, удалось держаться без пресмыкательства.
— Не стоит, — симпатия услышала, — соль есть.
Ни полграмма иронии.
Возлюбленная стояла перед соседской дверью.
«Все слишком напряжено. Ни чер не остается, как вернуться»?

Контаминированная, разнохарактерная улыбка в лице двуимянного равным образом жест — манящий палец перед самым ее с лица, она увидела, когда возвращалась.  Омерзительно тяжелый жест его значительный рукой.
Ульяна втиснулась между ним и дверью.  Прошла, услышала кзади хлопок. Очень знакомый звук.
Она посмотрела себе около ноги и увидела, что лишь одна нога ее обута в тапке, а другую возлюбленная второпях не заметила — потеряла.
Охранник улыбался ей, а возлюбленная ничего не имела сказать. Она и не собиралась подтверждаться. Наклонилась к тапку, который он бросил ей, ступила голый ногой. Игнорировала Аркадия.
— Соли у нас достаточно, — услышала.
Симпатия кивнула, как ни в чем не бывало, прошла в свою комнату.
«Нагадить донельзя такую ситуацию — более никак не примыслить. Теперь препятствия стали на порядок выше».  – Думала симпатия.
— Что бормочешь, — Владимир заглянул к ней после того, ровно там — она слышала — запер входную дверка на несколько оборотов.
«Последняя надежда».
И еще какие-ведь звуки …
— Значит, давай так, — сказал он, — милашка…
Ульяна сидела на кровати, потупившись.
«Как безобразно может гудеть это слово!»

— Уважать друг друга надо? – Говорил некто. — Надо. Принимать решения надо? Надо.  Когда к тебе вернется парамнезия — неизвестно. Придется мне временно взять на себя однако разумение нашей семьи. И слушать, и делать будем, по-моему. Окей?
Ей стоило проявлять свое отношение. Ant. игнорировать, отвечать как-то, но, что отвечать?
— Я, — громоподобно прогремел голос военного, — спрашиваю тебя!
Ульяна подняла буркалы на охранника и долго смотрела в его сосредоточенное лицо, возлюбленная давно так никого не ненавидела. Кивнула положительно, чувствуя, чисто в мочках ушей  покалывает.
Он говорил:
— Есть обязанность у меня пизда тобой…
А она говорила себе: «Где внутренняя сила, категоричность, смелость, чистолюбие мое?»
— Уля, вот, что я хотел поспросить. Ant. ответить. Давно хотел спросить: сколько живет ваша любовь? Женская. Годок, два, восемь?
«Я хочу, — представляла она, — с тем чтобы прилетел волшебник и закончил это одним махом».
Ульяна взглянула в чужое мурло человека, претендующего на нее, ее душу,  ее индивид, ее свободную жизнь. Ей захотелось который раз  нацелиться к этому человеку  со всей серьезностью, к благоразумию его, к тому, кое-что должно было еще витать в его буйной  безумной голове, взять хоть к  жалости какой-то. Ее губы шевелились, без- издавая ничего.
Охранник смотрел в них, будто хотел отсчитывать.
— Выбирать не из чего. – Прокомментировал он ее бесплодие. — Не тереби душу, не торопись, не спрашивай. (сих я жив, и ты будешь здорова. Я приду к тому результату, тот или другой ты и сама бы хотела.
«Грани здравого смысла обозначаются делать за скольких-нибудь на лице, интересно?» — Думала Ульяна и глядела нате него.
Он подошел,  протянул руку.
— Ну! – Потребовал дьявол.
Она подала. Он поднял ее, повлек. Она послушно перебирала ступнями вслед за ним. Он толкнул дверца своего «апартамента».
«Сейчас будет насилие. Под соусом несложных обещаний, рассказов  — тупое самовластие».
Возлюбленная даже и не пыталась вырваться, он ведомо крепко держал ее руку.
— Каждые цифра — пять лет в жизни человека меняется все. Кабы бы ты могла вспомнить, ты бы вспомнила… — говорил дьявол, непонятно для нее. – Я прощу тебя, если…
Они вошли в его комнату. Некто отдал ей ее руку, она не сразу опустила ее. Смотрел держи нее, как любовался бы жених невестой, наряженной в новое, кусающее  перемена (платья) или…
«Что он думал?»
Ульяна вышла из тапок, стала босичком перед ним, готовая ко многому, глядела в какую-в таком случае плавающую точку на подоконнике.
— Эй! — позвал симпатия. — Приди в себя, девочка, что с тобой?
Засмеялся. Его развлечение, как эхо среди скал отдавалось в ее ушах. Далее? Он приблизился, легонько подтолкнул в плечо.
«Совсем не сексуально».
— Смотри! — Владимир кивнул в сторону кровати.
Она перевела омертвевший глаза. На кровати, на письменном столе  было разложено пика, ремни, ножи.
— Вот – нужные вещи.
И он стал выявлять, пока Ульяна  приходила в себя.
— Это плоская мина. Квестура дистанционное. Вот, двенадцатый «Форт». Девять мэ-мэ. По (по грибы) пазухой отлично держится. Ты частенько его там грела. Да что ты, помнишь?
Ульяна слушала, что говорило ей внутри:
«Горят рамы, карие глаза… Что они видят перед внешне? Переубедить бы их, эти карие глаза, умные глазищи и жить бы дальше. Эй, воин! Почему ты безвыгодный умеешь слышать? Как  образумить, внушить тебе? Ведь ты да я — крохотное испытание друг другу и его следует перестать, правда?»
— Что же? — Он глубоко, прерывисто, вздохнул, переводясь грудью.
«Взволнован?»
Глядел держи нее глазами  большой дворовой собаки.
— Как ты? – поинтересовался.
» Короче балясничать, хватит терпеть! Крикни ему в лицо, выдай: трогай вон, прочь! Оставь меня!» — Кричало в ней.
— Ульянушка! —  Дьявол смотрел и на нее, и сквозь нее как бы. И с этого чужого, подобострастия, ей становилось все жутче. Возлюбленная окончательно теряла какой-то внутренний контакт с ним. И иначе) будет то бы он захотел раздеть ее, овладеть ею, видно, она бы…
» Вернись на свою войну, к своим братьям. Охота вам я тебе? Да, жаль, не сложилось, не склеилось. Руководитель помнит, что было хорошо когда-то, но с кем тебе было неплохо? Люди вокруг при чем?  Да, их обошла осада, но они не виноваты, и они не могут войти в суть дела до конца, что ты хочешь».
Двуимянный поднял щупальцы, симметрично поднес их к ее лицу. Она прикрыла шкифы. Случайная влага торопилась выдавиться наружу. Но не следовало демонстрировать свою слабость.
Ладони его бережно, вулканом дышащие, шершавые прикоснулись к ее щекам.
— Мерси тебе за все, за любовь, — шептал симпатия. — Я знаю, ты чувствуешь, слышишь, как никто, — говорил возлюбленный, и голос его журчал из горла.
Она должна была бы проникнуть (в смысл) это, его чувства, но с ней творилось невообразимое. К ней рвался хиханьки-хаханьки, и щеки, мило сдавленные сантиментами  вояки расширялись и уж насилу-насилу помещались в его ладонях. Он это понимал?
«Нет».
Симпатия принялся целовать ее гомерическое лицо жарко, жадно, выхватывая мягкими своими губами ее — упругие,  сопротивляющиеся, которым желательно пускать слюни. Придерживал ее отклоняющуюся голову, не предвидя как лучше подступиться, отдать глубину того, что рвалось с него, интимное, душевное.
«Ах, если бы ты знал, как бы гадко, смешно. Смешно невыносимо!»
ОСЧ млело. Будто бы  с ним в свой черед такое вытворяли. Высокий звук поднялся, зазвенел. Знакомый тон.
Владимир привлек ее сесть, руки его скакали пошло, без ограничений, шныряли по всему ее телу, насчет … всего. Ульяна слабо сопротивлялась, шептала:
— Нет, нет, кто в отсутствии.
— Уля … дорогая, бесценная… – Он дышал получи и распишись нее, выпяченной в животной страсти скулой.
— Нет. – Убеждала симпатия.
Ей нужно было рваться.
Но он влек ее пуще, все сильнее за плечи, шею, талию. Кончики пальцев гремели в соответствии с ее коже.
— Нет! – будто пробудившись, раскрыв глаза, крикнула возлюбленная из последних сил, и втиснула между ним и собой руку. — Налицо денег не состоит!
Такая неловкая поза.  И уже по всей комнате бряцанье.
— Нет, нет, нет. – Твердо сказала она, отлично понимая, точно бесцельно звучит ее требование.
Он попытался продолжать бездарное  свое позыв. Его рука пошла, захватить ей рот, чтобы последняя спица в колеснице не слышал…
Ульяна рванулась, резко повела плечом. Выдираясь с плена, таким образом, вторым дыханием, она занесла на высокой ноте руку так, что дала в лицо охраннику. Аркадий отшатнулся и прикусил губу, почто Ульяна услышала хруст.
«Дальше? Не знаю как», — трепалось в ней. Симпатия смотрела на него, на его реакцию во шабаш глаза.
Владимир обратился к ущемленной губе, бросил предмет довления, отошел.
Ей исполнять что? Сиди и жди.
В сторонке он возился с собой, выглаживая особа, прижимая губу рукавом и поглядывая на него. Нет ли гости. Потом пошел в ванную. Шумно, продолжительно, включая — за исключением кран, перерывами лил воду.
Вернулся спустя некоторое перепавшее, раскрасневшись. Ульяна отметила — он не сердит.
— Маловыгодный тот час, не то время. Я понимаю. – Произнес дьявол. — Ничего экстра. Ты права. Отложим это сут.
Он шмыгнул подбитым носом.
«В собственной квартире меня хочет отбарать мужчина, представившимся охранником, убить мужа. И временно он решил перенести действие».
Стискивая сама себе руки, она слышала ровное его, успокаивающееся дух.
«Аура, припадок, ОСЧ – это раньше было спасением. А пока придется драться».
Двуимянный не стоял на месте, некто принялся ходить по комнате.
«В этом существе, — думалось ей, — разворачивался новичок фронт чего-то критического, неоднозначного. Победа, надуманная им, антиципация безумных действий – всему этому я должна стать свидетелем. И возлюбленный, мало того, сам готов был взять ее в свидетели и ажно соучастником… Ведь не зря же делился безумными планами, чувствами. Ахти, черт! Он прикасался ко мне, оставляя отпечатки пальцев!» Нечаянно то, что случилось недавно, ошпарило ее  громоздкой, навалившейся насильно.
«Он убьет Руслана! Он убьет меня. Он всех убьет»! — пронзало осознание. – И его не остановить».
— Глушитель от «зайца», — услышала возлюбленная. Он вновь обратился к разложенному оружию на кровати и в столе. Поднял пистолет, в уголках рта крошкой мирилась усмешечка.
— Модификация 12Б. — пальцы Аркадия-Владимира взвинтились, азартно летали ровно по оружию, то поднимались в воздух, парили, то замирали и великолепно повисали. Он ткнул на знакомую снайперскую винтовку, вдавленную по-под тяжестью своею в матрац:
— 301-ый! – В голосе  большое удовлетворение. Дьявол задержался на «трехсотой».
«Надо быть хитрее, хитрее! Хитрее снова чуть-чуть, на полшажка вперед! – Уговаривала она себя. — Позиция свободный этакий, легкий, женственный… Следи, просто следи ради каждым шагом своим и его, и жди. Обязательно что-нибудь простукнется, идеже-то образуется сшибка. И это будет уже в мою сторону».
— Метров триста с полтиной изрядно, чтобы уложить цель. – Сказал он спокойным тоном.
Стоял и дубово снова посмотрел на кровать, бросил в сторону, ей:
— Я хочу взяться уверенным, Уля, чтобы все, кто не понял, на хрен была война, кто ввел страну в кому, — штуцер никуда не исчезнет. Не только на безымянных кладбищах номерки должны жить(-быть вычерчены солдатам. Многие ныне процветающих их заслуживают.
Кто такой счастливо не тужил это время, рдел лживой гордостью вслед героев, отчаянных киборгов, кто набивал карманы хитроватыми комбинациями, безлюдный (=малолюдный) сидел в яме с параллаксом, не дышал горькой пылью, надо ним не визжали голодные журчащие пули, тот маловыгодный видел выстеленную дорогу к Всевышнему, Тому  Самому, где плечом к плечу параллельно – дорога в ад.
Каждый должен ответить за войну, убиенных детишек и лиц, затянутых черной почвой. Я хочу, Ульяна, чтобы все отметили — прошлого нет, оно приставки не- теряется под теплым одеялом. Пусть самое дырявое, оно найдет причину всех причин. Сфокусируется малограмотный лгать: ни третьему, ни второму, ни первому.
Линия Совести сплетена из всего подручного. Она вымучена, симпатия неловка, но  тем умывается. Совесть без зубов, да грызет до смерти.  Свинец в тело – вот доказательство ее присутствия.
Ана слушала.
— Не оставлю я тебя, так что… Шаг чести.
— Тебя найдут, … — произнесла она, — судят.
«Аркадий-Владимир» ухмыльнулся. Дробной волной прокатилась в его лице неугомонная, да тут притихающая уверенность. Ульяне показалось — здравый сущность, может быть частью, возвращалась к воину, и он мог уложить в голове свое безумие, но он продолжал в своем стиле:

— Ошибаешься, спутница жизни. Мы вернемся к себе домой, в наш поселок. Там меня помнят добровольцем республики. Ведь, да се. Амнистия. Документы у меня разные имеются, в все стороны жизни. Проживем. Черт ногу не подложит. Выкрутимся.  Соль – перед собой честным… Где ты и что делала, о тебе всего ничего известно. Ты здесь — звезда! А там таких звезд … Короче, а если придется, —  жесткой пойдет чистка, тогда и боеприпасы достанем. Как в Финляндии, — у каждого  своя винтовка. Ми не жаль разменять жизнь хоть на единого исключительного гада. А этого исключительного я подыщу.
Она видела, серое беспросветное замирающее что-нибудь-то в глазах «Аркадия-Владимира» , —  муть, облачность. Оно перемешивалось, вспыхивало.
» О нежели говорит? На что надеется?»
«Хоть  ты, Уля, до свидания разумнее, — рассуждала Ульяна – и хитрее, хитрее… Подумай сто единовременно, прежде чем сказать, выразить. Придет время, час, минутка…»
Броском Владимир подошел к окну. Он глядел вдаль, поверх многоэтажек, вслед за тем перевел наблюдение вниз, отмеривая что-то. Плечи его приподнялись.
«Это доска быть в пределе внимания?»
Ульяна увидела  радужку, потом туз дрогнула. Прилив чудных сил. Стало тепло и хорошо, словно словно б кто-то вошел, кто давно хотел зайти, грубо толкнув  дверь и сел на привычное место. Сияние.
Ульяна видела охраниковы подпрыгивающие жесты, фигуру этого большого человека, в таком случае, что он выделывает теперь, и всплыл вопрос:
«Может вестись, ты признаешь его? Владимир – имя, ему идет все-таки. Может быть, этим  что-то сможешь исправить? И да ну? не правдоподобно то, о чем он говорил?»
А потом — дело колом: «Уля, зачем тебе это?»
Владимир обернулся:
— По какой причине?
Ульяна покачала головой.
— Ничего.
— В порядке?
Пару секунд симпатия уделил ей, потом вернулся к своему занятию. Он взялся ради винтовку, настраивать что-то в ней.
«Точное воспоминание, отколь оно идет? Знание приходит с изучением предметов, погружением в них опыта, а воспоминание? Оно живет само за себе? Или оно уже было во мне?»
Пневма перехватило, замерло, подутихло внутри.
Каждое утро, аккурат, симпатия провожала мужа Руслана. Махала ему рукой, улыбалась. Дальше встречалась с  Очень Странным Чувством – ОСЧ. И так: ультимо за днем. Все сносно, дружно, мирно сосуществовало. Как минимум как-то.
И даже если всплески сомнений, то — в чем дело?? Никому  не мешал сторонний, побочный разговор, не пересекал в сторону. Но вот появился человек – охранник. И покой вышел.
ОСЧ, проницательность хочет знать, кто есть кто. Конкретно, без астигматизма.
Самой выносить решение? Сколько в жизни  еще  вопросов, что жаждущее сердце кажется вынести? Сколько веры, спокойствия еще потребуется? А потом — гасить (долг) и платить втридорога за свои решения. Сколько же а ещё?
«Ах, если б держать ответ только за одну себя…»
Русланова склонность – ложь или, правда? Слова, цветы…  Зачем? С бы обещать, давать веру?
Что значит любовь? Склонность солдата? Куда ее притулить? Отчего она обнажена?  Томление правит в мире. И бегство от скуки есть гордость, пристрастие.
При чем же память? Если любовь стремиться реорганизовать, переорать, втолочься во все, будучи бесконечно голодной, дьяволом память? Мы двигаемся на ощупь: от одного к другому. С одной любви к другой, от одного измора к другому, ноги от скуки… А память?
Все жарится в какой-так грязной, смрадной сковороде, тысячи раз использованной, перетягиваемой изо рук в руки. Это жаркОе, которым всем не терпится потрапезовать. И мыть расхожую посудину нет никакого резона. Она навсегда в деле.
Память, отсутствие ее – отпуск или подарок, пусть не стоять в очереди за той грязной сковородой. И в таком случае, нежели этот Владимир хуже или лучше Руслана?
«И будто из этого следует? Кого выгоднее любить на текущий день?»
« Не правда ли – фигня какая! И если оный прикончит того, то,  получается, любить можно и другого? О-ко-ле-си-ца!»
» Я останусь одна, тысячу полет одна,  — сама с собой и очень странным чувством, так чтобы вычиститься от месива нечистот, навязываемых чужими памятьями».
— Кое-что ты там все шепчешь, Уля? — спросил Владя, не оборачиваясь.
—  Ничего.
— Когда в армию влились  силы, а силы-так хорошие,  — говорил «Аркадий – Владимир», не отрываясь ото винтовки, — стали наглее.
— Ты ведь еще не без; СВД работала. Сейчас иного рода оружие. Полтора километра — сверху «ура» бьет. — Владимир обернулся, посмотрел для нее.
Морщинки в углах глаз сплющились.
Нет, она безлюдный (=малолюдный) понимала.
Он удовлетворился все же чем-то, отвернулся, продолжая работу, поочередно взглядывая в свой прибор.
— Скоро, дорогая, родная, скоро до сего времени закончится, — приговаривал он.
Поднял винтовку  и установил получи подоконник.

 

Глава 16

«Владимир — Аркадий» паче не желал беседовать. Урезались все контакты. Что  Яна могла вспомнить в угоду ему, свое — не свое, симпатия старалась проговаривать, но ничто его теперь не отвлекало через задуманного. Все ему было не то.
Этих двум последних дня…
Все текло противоположно тому, как иногда раньше.  Она теперь старалась разговорить Аркадия, отвлечь, рассеять, а он не слушал, молчал и прерывал ее монологи требованием откачнуться.
Однажды лишь пронеслась минутка. Он подошел, взял ее руку, пожал, непривычно, — не так, как раньше, не больно. Посмотрел с неведомой грустью ей,  сказал:
— Я тебе многого лишнего наговорил. Твоя милость прости…

И все же она знала, ждала, что время идти на покой или рано обязательно что-то пойдет не соответственно строгому сценарию охранника-преступника, планы которого полностью прозрачны. Возлюбленная ждала и в самой себе что-то, прислушивалась, — идеже-то должно было соскочить, сместиться… Она надеялась получи и распишись чудо…
Но так думал о ней он, двуимянный, «Аркадий- Владимир», точно беспомощна, беззащитна она, но она, Ульяна… Ульяна но…
Владимир устроился на балконе. Стул у порога. Изголовье  винтовки – получай оконной раме. Смотрит в прицел, живым наблюдением, ждет  Руслана.
Держи нем —  безрукавный жилет, который  Ульяна попросила одеть его. А симпатия тут же сунул в один из карманов, обесточенный им, ее видеотелефон. В другом – торчала ручка  пистолета.
Он лишил ее всех возможностей инициировать на ситуацию. У нее не было никаких шансов. И дьявол ошибался. Ульяна…
Ей удалось обмануть его, предварительно зашив в жилетка воина-преступника плоскую иностранную противопехотную мину с дистанционным управлением. Сие был ему подарок от собрата, и это был оный самый шанс, та самая возможность, чтобы покончить и с ним. Сцена, который она ждала.
Шитье вышло ловко. Безупречная ряд, не прочувствуешь. Вес не заметил – жилетка ведь изначально безвыгодный его. И все эти пистолеты, телефоны — отвлекали.
«Фавн или пропал, — заканчивая, последние швы, думала симпатия, — если обнаружит … — Руся, я сделала все, почему могла «.
Последняя надежда — утихомирить сумасшедшего.
Она на первых порах выведала, как с ней обращаться и следила сейчас за его жестами, с которым  некто прикладывался к оружию, вытирал пот  с пальцев, нервно поплевывал в сторону короткими сухими залпами, вроде — будто отгоняя от себя привязчивого чертика.
Замерев, Уля вела наблюдение в три области: на балкон, где проститутка мышца двуимянного сыграет, и винтовка вскинется, беря цель, замрет за некоторое время до выстрелом. Вторая область – собственное внимание, некоторая отрешенность с неминуемых событий, когда нельзя было переживать заранее, (для того потом перейти психологический барьер – не задумываясь, действовать. Третья – электротабло дистанционки.
«Лишь бы не рвануло раньше»!
Она мало-: неграмотный могла понять, к чему  штуковины…
Мины так странно выглядят. Столько тумблеров, серебристых жилок. Аль ей это мерещилось? Блещет в глазах. И это вовсе далеко не кнопки или  фальш — кнопки, может, стразы какие? Справиться у кого?
Головокружение бродило около. Внутренний холод сидел с ней сравнительно на стульчике, подбадривал. Ему самому было интересно. Эпизодически он захватывал ее моросью и лился, не терпя больше, в широкий ворот шерстяного свитера и по телу стоял мертвой грядущей ненарушимый зимой. Но этот холод, был действеннее, бодрее отмалчивающегося ОСЧ, со всевозможными его идиотскими выдумками.
«Я равным образом очень не хочу быть убийцей». – Твердилось в ней.
Из-за три, пополудни. Кварцевые часы громко щелкают в захлебывающейся тишине. Яна успела взглянуть на них, когда охранник повел себя по-своему, то есть так, как она ждала, как ей представлялось. Привстал, оттягивая другой (раз плечо, замер, взял цель. Встрепенулся, отвлекаясь, быстро вынул изо кармана листок с фото, сверился.
Вернулся, кратко взмахнув винтовкой, придавил компактнее приклад, притер  и уставил в оптику расширяющийся зрачок.
«Действуй!»
В руках Ульяны принялся подниматься прибор. Она  едва поймала его и долго еще заворожено глядела в матовое хмурое экран.
«Это он? Тот самый момент?»
Но нужно погодить секунду.
«Где она начинается и где заканчивается?»
В душе из-за угла ослабло, обмякло.
«Так что же? Как?»
Пальцы скрипнули.
» Побудь здесь? »
Прежнее одеревенение бесстыже сорвалось, побежали месяцы,  бесприютные годы жизней…
Охранник прервал дыхание.
«Ну? Можешь кричать, мотаться, или что ты там еще хотела? Вот дьявол — момент!»
Непроизвольно, безрассудно она вышла из-из-за стены, стала на виду, зажмурила глаза, сжалась, и, отведя покладливый кармашек безопасности дистанционки мины, прикусывая губу в кровь, стала поднатуживаться хаотично все кнопки. Экран вспыхнул и пошел отсчет: цифра, пять, четыре…
ОСЧ пробудилось, оно вдруг напомнило о себя неведомой силой. Будто кто-то подтолкнул, кому — ведь пришлось родиться прямо сейчас, здесь, и выйти на солнце.
Этот мужчина, стоящий теперь на балконе, его душок пота, строгое лицо, переменчивая улыбка, линия обремененности кайфовый лбу — она в эти дни  наблюдала… Все сразу проявилось по — иному.
Он улыбался ей умереть и не встать все зубы так необычно и одновременно привычно… И буква щербинка, делящая сплошной красивый ровный  ряд зубов фифти-фифти. Это была его щербинка. Мальчик, бегущий к ней встречу, размахивающий радостно руками и кричащий… Леонид, которого симпатия, действительно, на время поселила в их квартире…
Ей вспомнилось кончено! Война, походы, ранение, больница… И как она ждала, для того чтоб этот большой человек, Владимир, нашел ее.
…Стон, пронзивший нахраписто, и длительно — волчий вой в голове, то ли через пули, завязшей в черепе, то ли с ее уст слетел. Жалоба сам по себе, отдельно, и вой – сам по себя, но только здесь теперь все спешило смешаться.
«Безмерно странное чувство — ты отвлекало мне все сие время или оберегало?»
В жалости — причина беспамятства. И ОСЧ, помогающее  невымереть, корпело над хозяйкой, но сейчас…
Оно не могло свыше защищать от  несчастий, и в эти три секунды до конца, весь век, на что было способно, расчистило…
Да, это был дьявол. Ее муж. Володя. Она вспомнила. И какой — так неприятный разговор перед их разлукой…, крик о помощи, порой она держала перебитую каску Дмитрия, снайпера — товарища,  в своих руках. Возлюбленная вспомнила.
Потом — длинная череда глухих ночей и нереальный запах формалина во влажной палате. И это она вспомнила.
Горьковатый привкус полыни на ссохшихся и потресканных губах. Настойка разве привкус почвы?
Тряска по жуткой дороге на платформе санитарных носилок —  сие раньше. На память приходил всякий камешек, любая клячинка, согласно которой ее волочили, и ломотой отдавалось в теле. А кто-ведь при том кричал над ней:
— Она жива?
Сие был голос  Володи, подлинного ее суженного, мужа, рыканье охранника…
«Зачем ты не сказал прямо, почему невыгодный говорил так?»
Все пронеслось в десятую долю. И свершалось.
Ана побежала, падая на ходу, к нему. Она поняла — сие ужасная ошибка.
Она бежала, чтобы все изменить — сдернуть с него жилет.
Увидела, как возле глаз Володи сверкнул бренный мир, распушился. Как лучики — морщинки расплескались возле его лампочка. Как скован, удивлен и беспомощен был взгляд его вперед ней. Ее руки ухватились за пояс, кажется. И ахнуло. Неведомая лесной потащила ее в противоположную сторону…
Мерзкая тяжкая грязь, хлопая хоть где, ударила в лицо лапидарным шлепком, оглушая, вынося неизмеримо за (семь) (верст сознание за пределы Вселенной.
Это было подобно тому, ась? уже приходилось пережить.
После грохота обманно утихало, отставной козы барабанщик ничего не говорил, не спорил, не кричал, никак не слышал. Только губы беззвучно шевелились:
— Он будет благоденствовать?

Глава 17

Руслан поднялся на второй этаж, прошел сообразно коридору  торопливо рядовой, рабочей походкой, завернул за уголок к приемным кабинетам врачей. Прошел несколько белых дверей, оглянулся, тормознул, вернулся, помедлил, постояв, постучал. Приятно, приложив ладонь, толкнул впереди себя — к заведующему.
Боровщиков сидел по (по грибы) столом соломенного цвета.
— А, ты! Хорожецкий.
— Хорожечков, — поправил   Руслан.
Педагог посмотрел поверх очков. Лицо сомкнулось в камень, нижняя бухта, не обещая ничего хорошего, подползла кверху.
— Говори, – бездушно предложил он.
— Состояние стабильное. Транспортабельна. Поднимается, ходит… Думаю, хана образуется. — Хорожечков  имел неосторожность добавить.
— Образуется? – Боровщиков откинулся в кресле, сморщился делать за скольких никогда, по-детски, тик булькнул где-то лещадь глазом. Слишком широкие ноздри еще более раскрылись. Прикрывая бельма, как бы отвлекаясь, он медленно стянул очки с носа.
—  Думаешь? Вошло в (голову тебе не придется.  Думать другим предоставь, мил единица. Следователь пришел, знаешь?
Профессор установил на подопечном угол зрения остановившимися жгучими зрачками и заговорил только тогда, когда убедился, что-нибудь последний сконфузился и изменился в лице.
— Твоя задача не подступать к девушке вообще. А в данное время так вообще. А  произведение свой … этот – лицо Боровщикова исказилось, он искал прилагательное к «труду», однако не нашел его.
— Переписать все от корки прежде корки, рукой, своей чертовой рукой, понятно?
Хорожечков видел, что такое? стоит профессору тщательно скрывать мелкую тряску  головы.
Жирная скоросшиватель чудом взлетела над столом и хлопнулась  в сторону Хорожечкова.
— Вона, прими. Вопросов более никаких. До восьми завтра — симпатия должна быть у меня!
Хорожечков подошел, пододвинул папку к себя.
Боровщиков наблюдал за каждым жестом лекаря.
Руслан ждал.

— Садись!
Хорожечков молча втиснулся в ближайший стул.

Заведующий поднялся, освобождая фыркнувшее седалище, принялся ходить по кабинету.
— Кто тебя надоумил сие сделать? Ты работал над чем? – Боровщиков остановился вслед за спиной аспиранта. Хорожечков чувствовал, как его сверлили шкурнически-свиные, освобожденные от стекол черно-аспидные буравчики чичи главного.
— Субархноидальное пространство с образованием сгустков. Так? Так. Какого тебя понесло получи и распишись припадки? Ты кто психиатр?
Лицо Хорожечкова приобрело пегий вид. Жаль, что Боровщиков этого не видел. Некто старался видоизмениться в угоду профессору, когда тот вновь посмотрит ему в хаялка. Только этим он мог угодить ему сейчас. Вничью больше… Противоречащих фраз … даже думать нельзя.
А в голове: « Оборвать один я никак не могу. Если что – всех сверху дно, всех  собак и мышей… В том числе и тебя, досточтимый док, как руководителя».
—  Я даже и думать не мог, отчего ты так развернулся, Хороженчиков. – Профессор вернулся к креслу и, поймав замоченный взгляд аспиранта, мистифицированно улыбнулся зачем-то.
Хорожечков молчал. Преддверие глазами его летала галка.
—  Лечение, наблюдения, понятно. К каким … — Проглатывал трепология, и все же смягчая тон, говорил заведующий. – Эксперименты кой (ляд? Да еще мое имя приплел…
Хорожечков молчал. Приостанавливать удары можно вечно. Выдержит ли сам профессор?
«Я а говорил – отвечать один не стану.  Знаешь». – Заклинал некто про себя.

Заведующий прошел два раза мимо стола приблизительно, что задел его, и тот  пошатнулся ровно два раза.
—  Следовательно, дорогой мой. – Он постучал серым свинцовым ногтем точно по перекладине близстоящего стула почти беззвучно. — Любой материал исключить. Это … — начал, было, профессор, и осекся. — И оный военный… Откуда он? Откуда он взялся, я спрашиваю.
— Да ну?, он…
Боровщиков прервал:
— Ладно. Говорить на эту тему вышел смысла. Переписать рецессии, историю, все, что от тебя исходило. И никаких собеседование. Следователю скажешь то, как тебя учили. Все. — Спирт ткнул в папку пальцем.
— Причина всех причин. Вещьдок. Сделать купюры. Чтобы от «А» до «Я», и  даже краем пусто и ни во что …
Профессор прошел к окну, посторонил гардину. Слышно было тяжелое шумное его дуновение.
Хорожечков смотрел главному в спину.

Молчали.

— Как ты ее держал весь век это время? В неведении? Препаратами? Черт тебя дери, сумасшедший ты, что ли? – Боровщиков сказал приглушенно, сдавленно, и, вроде (бы) ждал ответ. Чуть развернул голову к аспиранту.
— Я хотел связать… — начал было Хорожечков.
— Который связать? Психиатрию с травматологией? Знаешь, кто показания дает? Симпатия. И мы тут всеми силами, как бы не хотели, стать помехой не можем.  Что она наговорила сейчас?
Зазвонил видеотелефон в кармане профессора. Рука профессора взявшаяся было идти ко лбу, вздрогнула, упала к устью. Телефон звонил, профессор оставался недвижим. Озабоченно, сморщившись, глядел в проем. Телефон замолк. Тогда он развернулся и прошел к столу.
— Так точно-с… Халатность…
Отбеленной словно перекисью рукой, Боровщиков вынул радиотелефон из кармана, посмотрел, сунул его обратно.
— Так-с. — Сказал дьявол, — говорить пусто. Пиши, приходи. Завтра шестьдесят листов, что шерсть на собаке — здесь!
Кресло » Лочестер» вспенилось по-под массой профессора, когда тот бросил в него свою тушу.
Хорожечков слышал, в духе — будто сам «Лочестер» подсказал ему:
«Не волнуйся: кругообразный порукой вытащим. Только ты – делай то, что тебе говорят».
— Марш. – Повторил заведующий.
Хорожечков поднялся. В нем вопрос: на пересчет гарантий этой самой персональной ответственности… Хотелось бы находиться в курсе чего мимотолком. Но рассчитывать на прямые разговоры не приходилось, видимо.
По самодостаточной, спокойной фигуре профессора, Хорожечков пытался разузнать эту самую гарантию исправления досадной своей ошибки.
Знаток же углубился в дела, — неотрывно глядел в какой — ведь листок, изучая его. Хорожечков задвинул стул под ореховую столешницу, легохонько поклонился, пошел вон.
В спину выстрелили:
— Папку!
Руслан вернулся, забрал папку, медленными, покачивающимися шагами вышел.
«Я никак не брошу ее. Нет, не брошу… «- Думал спирт, шагая по коридору.
» Будь уж любезен», — подчеркнуто сказало в середине Хорожечкова голосом профессора.
Руслан шел, бормоча под носок. Со стороны глядеть — он  взволнован.
В лице, может красоваться, какая-то несуразица, но на душе – странно философски, пресноудобно.
Он помнил и даже считал, сколько раз поддерживал приятелей, выручал и всё незнакомых ему врачей. Подписывал… Сколько раз ручка скользила в ложном показании, так чтоб отвести удар, последствия чьей-то врачебной ошибки. И вона теперь сам…
«Муторная история».
Было жаль месяцев научных изысканий, бессонных ночей из-за литературой, собеседований, пропущенных семейных вечеров, часов притворств передо пациенткой. Хоть и виртуозной, нужно было признать, игра.
«Вот в какой-нибудь месяц опыт и остался», — подвел он черту.
Мимо Хорожечкова пролетела новобрачная сестра, извивающаяся тонкой фигурой под ситцем белоснежного халата. Выстукивая каблучками, она несла кипу бумаг. Они, незнакомые, встретились глазами, увлеченно переглянулись.
«Все уладится, — рассуждал он, выходя с коридора. – Карьера на том не кончается. Все допускают ошибки: целевка, докторантура. На то — наука».
Спустившись в фойе, Хорожечков принял у Осиповны –  буровощекой гардеробщицы куртку, и, выслушав какое-так приветствие, ответил ей также что-то.
Ноги семенили точно по лестнице, по-мальчишьи. От однообразия многочисленных ступеней рябило в глазах.
Низойдя, направился на встречу семье, которая ожидала его получи и распишись улице, — молодая супруга и дочка.
Заметили и его издалека.
Супруга в белой стеганой курточке, стройная блондинка, поднялась со скамьи в парке. Вслед за тем, в засыпанных с желтыми, вперемежку с кровавым листьях заспанного клена, в пятачке, дочь гонялась за голубями, а, завидев отца,  бросилась встречь. Жена шла не спеша.
Они встретились, все трое обнялись. Хорожечков темпераментно одарил жену поцелуем  в пышные алогипюровые губы, оставляя в них влагу.
Они направились к больнице, он вспомнил, какими судьбами нужно было забрать график дежурств на следующий диск). Это как  — то совершенно выпало из головы.
Бриз вздернул челку его мягких прямых волос и ударил приятным запахом пахнущей, увядающей гнили приморского побережья, веющей с нескольких километров от этого места, с юга, ветром, к вечеру поменявшим направление. Невольно взгляд Хорожечкова поднялся кверху, к окнам третьего этажа.
Там в большом стеклянном пролете отблескивающего серебром стекла,  проходящего осеннего флердоранжевого дня, вспыхивающем кое-когда в ленивых лучах солнца, он увидел Ульяну, стоявшую напрямки напротив и следящую за  счастливой сценой «ее мужа» Руслана Юрьевича.
Получай ней был безрукавный халат, и обе руки ее отсутствовали. Правой отнюдь не было вообще, левая — висела культей.
Она видела утеха встречи Руслана с его настоящей семьей, непритворную, подлинную. Дочеришка, молодая жена…
В ее голове четко возникли слова Владимира о честности:
«У честного человека, настоящего, отроду слово не расходится с делом, запомни это, Уля!»
После ее щекам ползли горящие слезы.
«Может быть, твоя милость, Владимир, был прав?»
— В  такие  боевые минуты, подчас мобилизируется организм, нам и нужно воевать. Рвать на части врага, обливаться кровью, смотреть, как на тонкой кожице его шеи провисает подорванная талант….
Она была настоящей со своим девятисот девяносто девятой пробы мужчиной — Владимиром. Его движения четкие, осмысленные, смелые и внутренний мир не болела. Этот мужчина был ее, о любви к которому симпатия ничегошеньки так и не смогла полностью вспомнить. До конца — перевелся. Но это был он, тот, настоящий. Истиной  проявившейся, кончено одно, поздно или рано. И любовь…  Да кое-что говорить…
Очень странное чувство — ОСЧ —  беспричинно немо, тепло объяло ее, потом обожгло ее душу лавой раскалившегося, накопившегося вслед за все это время, накипевшего содержимого и прорвало.
В глазах девушки встала щедрая лыба Владимира — воина, который как — будто пытался почему-то сказать ей оттуда, от  Другого Мира, идеже теперь находился, но она не понимала, отрицательно махала головой ото боли, от горя, страданий, которые причиняли ей на) этом месте.
И тогда он  старался успокоить ее, и губы его благоразумно зашевелились, он говорил: «Брось ты, Улька, перестань, все будет хорошо! Все будет хо-ро-шо!»
Говорил врозь.
И она опять услышала его смех и еще —  можно представить эхом, что-то другое, еще более потусторонней, стоявшее в ее ушах:
» Самое центр в жизни — честность. Перед самим собой, перед другими. Воспрещено никогда уходить от этого начала, начала всего. Вовек…
Запомни это, Уля.
Запомни это, Уля.
Уля… запомни сие…»

 

Дневник ребенка

  • 30.06.2018 11:14

Число 1.
1.
Хмм наверное это начало . Начало конца, а может самовнушение, безвыгодный знаю…
Закрываю свои глаза и вижу её глаза, небесно голубые чистые и такие добрые…
Который это? Как называется это ощущение? Таких людей и называют друзьями ? Аль это уже роднее и ближе?
Сегодня она снилась ми , сегодня и ещё неделю назад. Это бывает всё чаще. По видимости так люди скучают? Наверное это называется привязанность?
Закрываю глазоньки и вижу её — наворачиваются слёзы, почему — невыгодный знаю. Становится грустно, очень грустно. Но кто возлюбленная для меня , а впрочем зачем мне в этом разбираться? И шабаш же…

2.
Друзья. Кто это такие ? Как понять фигли это твой друг? Хорошие друзья становятся близкими людьми, далеко не очень хорошие остаются знакомыми… А кто такие сии «друзья», как отличить их от всей низы?
Может это те , с кем мы проводим больше времени? Однако разве это не семья, не родные?
Друг , не хуже кого часто я произношу это слово. Друг именно так меня с лёгкостью может расценивать около половины района и все эти люди искренно верят , отчего я считаю точно так же, но… Лишь в такие моменты сиречь сейчас я могу с уверенностью сказать , что не смогу заронить зер ни одно имени человека , которого я могла бы определить другом. Кто такие друзья?

3.
Снова глаза на мокром месте. Сначала её образ… Такая красивая, приятная и родная…
Полагать), чтобы не сойти с ума , нужно видеть её чаще. Во всяком случае если уже через неделю она начинает мерещится ми по всюду, ещё не много и она снится ми каждую ночь…
Что это ? Как называется это парестезия?
А её запах, индивидуальная особенность каждого человека и её как и. Иногда он приходит ко мне с ветром, в голове параллельно появляется её образ… Может я маньяк? Я бы продала вследствие неё душу и отдала бы всё.
Снова слёзы…

4.
Что же , почему я не вижу среди сверстников таких людей? На хрена они старше? Может это большая проблема , а я и не подозреваю? Сие нормально? А впрочем мне всё равно. Может это самовнушение? Сверстники, просты и далеко не привлекаткльны, не отличаются умом , да и прямо сказать глупы. Изо всех своих знакомых из нормальных будет один другими словами два , но не больше. Почему так? Может сие поколение, но почему я не такая? Почему я мыслю просторнее и дальше. Я не ощущаю свой возраст , мне всегда дают с лишним и я чувствую себя старше. Иногда кажется, что это отнюдь не то тело и не то время.
Прошлая жизнь : отнюдь не совсем то , но это первое, что приходит в голову.
Сие много бы объяснило , например то, что сверстники ми не равны. И то что она так близка.

5.
Возлюбленная проста и необыкновенна, должно быть таких как я много. Да ценит ли её семья? Похоже , что не ужас… Может это только кажется? Надеюсь это безлюдный (=малолюдный) так, и все же.
Знает ли она о моей зависимости? Привычки через которой не избавится. Но это не любовь, неужто любовь но как к сестре. Именно сестре , не глядя на возраст. О! Как она прекрасна…

День 2.

Сегодня, 30 июня, но в 1894 году

  • 30.06.2018 01:10
В Лондоне открыт громкое имя Тауэрский мост. В Лондоне открыт знаменитый...

Сегодня, 30 июня, но в 1936 году

  • 30.06.2018 01:10
Напечатан начинатель тираж романа Маргарет Митчелл «Унесённые ветром». Напечатан первый тираж романа...

Сегодня, 30 июня, но в 1905 году

  • 30.06.2018 01:10
Алевтина Эйнштейн в статье «Об электродинамике движущихся тел» изложил основные положения Специальной теории относительности.

Сегодня, 30 июня, но в 1993 году

  • 30.06.2018 01:10
В магазины Кейптауна возвращено 1200 тостеров одной и яблочный спас же фирмы и одной серии.

Мое поднебесье

  • 29.06.2018 21:10

 moe podneb

Тетенька с собачкой

Новейшая вариация классического сюжета

Их двое. Прижавшись в среднем тесно,

Как будто грибочки-опёнки,

Наброшенной наземь клеенке.

Сидят они бессловесно.

 

Приходят они повседневно —

За нищенской жалкой подачкой.

Они — это дама с собачкой,

Чисто ждут подаянья смиренно.

 

Пусть обувь давно износилась

И смотрится печально панама,

Пусть так — а все-таки дама,

И в мягком лице незлобивость.

 

А (сосновый — нет б мире вернее! —

Мостится то справа, то направо —

Она для него королева,

Всех краше и всех добрее,

 

Делать за скольких улица ни сердита,

Им чаще копейки бросают —

Во всяком случае дружбу у нас уважают,

И жалость не вовсе забыта.

 

Черт с ним в прошлом вся жизнь осталась

Пусть дома ни мыла, ни пищи,

Значение есть и у нищих,

А это, поверьте, не малость.

 

День-деньской давит погодой хлипкой,

От сырости сводит ноги,

Однако все мы не так убоги

С ее деликатной улыбкой.

 

И, может, поймет прохожий,

Как например спешкой полузадушен, —

Не только он тем двум нужен,

Они нужны ему в свой черед...

 

Прощаясь с обжитым местом,

Под вечер, в раннем закате,

Симпатия вдруг поправит платье

Не нищенским — давним жестом.

 

И под своей смоковницей из бедной снеди

Отделит кусок повкуснее,

И Рыжик откушает с нею,

А позже заглянут соседи.

 

Ночь всех нас во сне сравняет,

И чтоб малограмотный пугало утро,

Она привычно и мудро

Зачитанный том раскрывает.

 

В нем конец, ну, всё, как когда-то —

Вот «Дама с собачкой»... Лопасня...

И слезы совсем не помеха,

Ведь надо же век вековать... Ведь надо?

30 июня 2001

 

Голос из безвременья

Я по всем статьям. должна, а мне никто не должен,

Вся жизнь — что подсудимого скамья.

И мир вокруг постыден, а не сложен,

И вне числа ворья, как воронья.

Там, за окном, разор и поношенье,

(в — телевизор со своей тщетой...

Вот так, «без божества, вне вдохновенья»,

Кручусь меж пошлостью и нищетой.

И что за планета жалкая досталась —

Досматривать не сбывшиеся сны.

Полродины у нас временно осталось,

Но веры нет и, в общем, нет страны.

Безверье точит невыгодно отличается от, чем сомненья,

Порывы сердца на корню губя.

Зависнув получай крючке у безвременья,

Не веришь даже в самого себя.

Десница рока, пожалуй, есть, да вся в изломах,

Коль всем народом сбились наш брат с пути,

И в этой жизни только тот не промах,

В колтун совести и следа не найти.

Бреду сквозь хаос на правах-то отупело,

Не гневаясь уже и не кляня,

И все на свете в душе так стерто, так несмело —

Да есть ли я иль ни на маковое зерно нет меня?

Нет ничего — весна, а день осенний,

Несомненно что погода, коль потерь не счесть...

Но, боженька мой, есть Пушкин, есть Есенин,

Я верю им и, получается, тоже — есть!

апрель 1997

 

На повороте

Дождь беззвучно шелестит,

Как старые страницы,

Он тишину хранит,

Смежает неясный ресницы.

 

Я вышла из игры,

Где огрубели свычаи и обычаи,

Дождусь иной поры,

Где всё не для забавы.

 

Идеже разум не запрут

В чулан самообмана,

А честь — не свойство

Старинного романа.

 

Где искренний порыв

Насмешкою приставки не- ранят...

Дождусь своей поры,

Она вот-вот настанет.

 

Временно же поживу,

Как дождь, цветы и птицы,

Я всё но на плаву

И что-нибудь — случится.

5 мая 2002

 

Мое высота

Когда зафальшивит струна

И больше не радуют песни,

Меня привечает территория —

Обжитое мной поднебесье.

 

Там, все начинаю с нуля,

Потом день мой светлей и чудесней.

Но небо ведь уминать... и земля... —

Зачем же еще поднебесье?

 

Открою вы тайну — зачем.

(Коль сможете — сами проверьте):

Там спрятано в тонком луче

Согласье меж небом и твердью.

 

Потом ум не блуждает во мгле,

А грезы любые — малограмотный небыль.

Там чище, чем здесь, на земле.

И шабаш же теплее, чем в небе.

 

В семье кучевых облаков

Я нежусь без участия цели и срока.

Подняться туда так легко,

А падать маловыгодный слишком высоко.

 

Там строчек изящных парад,

Вслед за этим рифм волшебство несомненно.

Там чей-то единственный точка (зрения

Ко мне обращен неизменно.

 

Там всё возьми полтона нежней,

Там всё хоть чуть-чуть интересней,

Со временем я и слабей, и сильней —

В уютном моем поднебесье.

 

Уж в) такой степени у меня повелось —

И розы, и хлеб по потребе.

Ну что-что ж, я земная насквозь,

А все-таки чуточку в небе.

ноябрь 1997

Мое поднебесье

  • 29.06.2018 21:10

 moe podneb

Партнерша с собачкой

Новейшая вариация классического сюжета

Их двое. Прижавшись что-то около тесно,

Как будто грибочки-опёнки,

Наброшенной наземь клеенке.

Сидят они бессловесно.

 

Приходят они ежедневный —

За нищенской жалкой подачкой.

Они — это дама с собачкой,

Отчего ждут подаянья смиренно.

 

Пусть обувь давно износилась

И смотрится досада берет панама,

Пусть так — а все-таки дама,

И в мягком лице незлобивость.

 

А (сосновый — нет б мире вернее! —

Мостится то справа, то ошуюю. Ant. справа —

Она для него королева,

Всех краше и всех добрее,

 

Точь в точь улица ни сердита,

Им чаще копейки бросают —

При всем при том дружбу у нас уважают,

И жалость не вовсе забыта.

 

Пусть его в прошлом вся жизнь осталась

Пусть дома ни мыла, ни пищи,

Чин есть и у нищих,

А это, поверьте, не малость.

 

Дней давит погодой хлипкой,

От сырости сводит ноги,

Только все мы не так убоги

С ее деликатной улыбкой.

 

И, может, поймет прохожий,

Например спешкой полузадушен, —

Не только он тем двум нужен,

Они нужны ему также...

 

Прощаясь с обжитым местом,

Под вечер, в раннем закате,

Возлюбленная вдруг поправит платье

Не нищенским — давним жестом.

 

И на флэту из бедной снеди

Отделит кусок повкуснее,

И Рыжик откушает с нею,

А за заглянут соседи.

 

Ночь всех нас во сне сравняет,

И чтоб безграмотный пугало утро,

Она привычно и мудро

Зачитанный том раскрывает.

 

В нем по сей день, ну, всё, как когда-то —

Вот «Дама с собачкой»... Лопасня...

И слезы совсем не помеха,

Ведь надо же обретаться... Ведь надо?

30 июня 2001

 

Голос из безвременья

Я во всем. должна, а мне никто не должен,

Вся жизнь — чисто подсудимого скамья.

И мир вокруг постыден, а не сложен,

И лишенный чего числа ворья, как воронья.

Там, за окном, разор и поношенье,

После этого — телевизор со своей тщетой...

Вот так, «без божества, минус вдохновенья»,

Кручусь меж пошлостью и нищетой.

И что за рок жалкая досталась —

Досматривать не сбывшиеся сны.

Полродины у нас того) (времени осталось,

Но веры нет и, в общем, нет страны.

Безверье точит плоше, чем сомненья,

Порывы сердца на корню губя.

Зависнув сверху крючке у безвременья,

Не веришь даже в самого себя.

Выпало на долю, пожалуй, есть, да вся в изломах,

Коль всем народом сбились наш брат с пути,

И в этой жизни только тот не промах,

В колтун совести и следа не найти.

Бреду сквозь хаос точно-то отупело,

Не гневаясь уже и не кляня,

И весь в душе так стерто, так несмело —

Да есть ли я иль ни на каплю нет меня?

Нет ничего — весна, а день осенний,

Алло что погода, коль потерь не счесть...

Но, господи мой, есть Пушкин, есть Есенин,

Я верю им и, таким образом, тоже — есть!

апрель 1997

 

На повороте

Дождь легко шелестит,

Как старые страницы,

Он тишину хранит,

Смежает гипнос ресницы.

 

Я вышла из игры,

Где огрубели обычаи,

Дождусь иной поры,

Где всё не для забавы.

 

Идеже разум не запрут

В чулан самообмана,

А честь — не власяница

Старинного романа.

 

Где искренний порыв

Насмешкою безвыгодный ранят...

Дождусь своей поры,

Она вот-вот настанет.

 

В (то же поживу,

Как дождь, цветы и птицы,

Я всё а на плаву

И что-нибудь — случится.

5 мая 2002

 

Мое небосвод

Когда зафальшивит струна

И больше не радуют песни,

Меня привечает местность —

Обжитое мной поднебесье.

 

Там, все начинаю с нуля,

Дальше день мой светлей и чудесней.

Но небо ведь снедать... и земля... —

Зачем же еще поднебесье?

 

Открою вас тайну — зачем.

(Коль сможете — сами проверьте):

Там спрятано в тонком луче

Согласье меж небом и твердью.

 

Дальше ум не блуждает во мгле,

А грезы любые — безлюдный (=малолюдный) небыль.

Там чище, чем здесь, на земле.

И повально же теплее, чем в небе.

 

В семье кучевых облаков

Я нежусь безо цели и срока.

Подняться туда так легко,

А падать малограмотный слишком высоко.

 

Там строчек изящных парад,

После рифм волшебство несомненно.

Там чей-то единственный зрение

Ко мне обращен неизменно.

 

Там всё нате полтона нежней,

Там всё хоть чуть-чуть интересней,

После я и слабей, и сильней —

В уютном моем поднебесье.

 

Уж приближенно у меня повелось —

И розы, и хлеб по потребе.

Ну ровно ж, я земная насквозь,

А все-таки чуточку в небе.

ноябрь 1997

Роль статиста

  • 29.06.2018 19:56

Кому суждено определила роль статиста,
Отправив на скамейку запасных,
В массовку, не хуже кого бездарного артиста,
В обойму меж патронов холостых.

В метро зажат меж толстых обстоятельств,
По мнению кольцевой в вагоне тесном мчусь,
Приплюснут к полу грузом обязательств,
Же не поломан, хоть и плохо гнусь.

Бьюсь лбом о стены в тёмном коридоре –
И старый и малый отыскать пытаюсь дверь в рассвет.
Мечтаю погулять я на просторе,
Чудный в небесах оставить след.

Приелось мне движение по кругу,
Только может это, всё-таки спираль.
Я в небеса протягиваю руку.
Смогу ли дотянуться? Кто в отсутствии, едва ль.

И всё-таки я двигаюсь и смею,
Живу получай ощупь в поиске пути.
Пройду, быть может кастинг и сумею
В вернисаж завтрашний автобус свой найти.

О чем стихи?..

  • 29.06.2018 18:54

О нежели стихи? Да обо всем.
О том, как жили и живем,
О встречах и разлуках.
О книга как, сидя за столом,
Едим мы дружно, в одном ряду пьем,
О детях и о внуках.

О развлечениях, делах,
О сложном и о пустяках,
О сам и о грешном.
О наших женах и мужьях.
И о врагах, и о друзьях,
И о любви понятное дело.

О чем стихи? Да обо всем.
И о своем, и о чужом.
О грустном и веселом.
О хорс в небе голубом.
О том, чего хотим и ждем.
О старом и о новом…