Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений
You are currently browsing the Литературный портал archives for Июнь 2017

Пьяные кони, продолжение 1

  • 30.06.2017 20:53

koni 2 

Голова пятая

Тайна Петра Воробьева

За час с небольшим приятели переговорили сверху тысячу тем. Вспомнили о некоторых старинных знакомых, потолковали о футболе, политике, инопланетянах, обсудили ошибки Гитлера изумительный время второй мировой войны, выяснили причины гибели динозавров и цивилизации Мая, разгадали тайну Бермудского треугольника – всего и не перечесть. И о чем бы ни взялись думать приятели, каких бы ни касались они проблем – обо всем рассуждали с большим знанием картина, везде проявляли себя как весьма крупные знатоки. Скованность папы Шульца чудесным образом улетучилась, и болтание друзей потекла с такой удивительной легкостью, что они даже попробовали поизъясняться возьми английском языке. Но уже давно подмечено, что о чем бы ни завели диатриба мужчины, каких бы ни касались они проблем – оканчивают они век одним и тем же: разговорами о женщинах. Так случилось и на сей один. Количество водки сократилось в бутылке более чем наполовину, когда Петр сказал:

– Сенат, ты знаешь, за что я тебя уважаю?

И сам же ответил:

– Из-за то, что ты тогда не женился на Ирочке!

– На кой Ирочке? – деланно удивился Таежный Волк.

– Не знаешь на какой, также? – засмеялся Петр (Губы его отяжелели, но мысль работала четко). – Обманул девочку, тварь, а теперь не знаешь, на какой?

– Ну, ты тоже хорош хлюст! – польщенно захихикал Керя. – Вспомни Кнопку!

Теперь пришел черед Петра дать своему лицу недоуменное выражение.

– Какую? Натку, что ль?

– А то какую уже? – просиял папа Шульц. – Вспомни, как ты делал ей лялю для день рождения у Паровоза!

– Тсс... – зашипел Петр. – В этом доме и стены имеют ухо!

– А ты мне ушами зубы не заговаривай! – радостно загоготал Волк. – Боишься, (для того жена не узнала?

– Да не ори ты! Вот балда! – Петруша метнул настороженный взгляд на приоткрытую дверь и продолжал, таинственно понизив ржание. – Кстати, на днях я ее встретил...

– Ну ...и?

На лице Таежного Волка – живейшая заинтригованность.

– И вот тебе пример тому, Сережа, как из милых застенчивых девушек вырастают взрослые гадкие самки.

Керя с улыбкой оттопырил блестящую нижнюю губу.

– Ты помнишь, какой-нибудь Натка была куколкой?

– А как же! – сказал Керя. – У нас за ней трендец пацаны в классе стреляли!

– Кроме меня,– возразил Петр.

– И кроме меня,– (в же вставил Таежный Волк.

– Ну, нет. Ты-то как крат за ней и ухлестывал,– усмехнулся Петр. – Не надо нам тут втирать рамы.

– Да я в ее сторону даже и не глядел! – возмущенно сказал Керя. – Ми же всегда нравилась только Танька Рутченко, сам знаешь!

– Ну, Танька Танькой, а Кнопочка – это совсем другой компот – Петр с понимающей улыбкой выставил руку ладонью раньше. – Так что давай не будем играть в кошки-мышки... Таким (образом вот, встретил я ее на днях у базарчика. Взяли мы огнетушитель с Солнечным ударом и двинули к забаловской церкви. Знаешь, в ту равнина, где у забора кустики растут?

Лицо Таежного Волка расплылось в блаженной улыбке:

– А в качестве кого же! Мы там с Козой-дерезой только и паслись!

– Так вот... Засосали автор винища... Стоим, калякаем... Гляжу: Натка совсем ошизела – в таком случае смеется, то плачет, как истеричка. Просто тяжело на нее взглядывать. Видно, что-то у нее не сладилось в жизни. А сама – ну такая худющая стала! Точь в точь мартовская кошка! Ты помнишь, старина, какие у нее были ножки? Стройные, ровные, (как) будто бутылочки из-под шампанского. А теперь такие тонкие стали...

– Так твоя милость, наверное, ее... – хихикнул Керя, делая недвусмысленный жест руками. – А? Хе-хе?

– А як но? – Петр горделиво выпятил грудь. – Я своего шанса не упущу! Но твоя милость пойми, старина, тут же, в кустах… Да если бы мне который-то раньше сказал, что наша Кнопочка до этого дойдет – я б ни из-за что не поверил. Но, как говорится, сам убедился.

– А жена маловыгодный узнала?

Балбес Керя, задавая этот вопрос, даже не счел нужным увеличить голос. Петр воровато оглянулся.

– Она и не подозревает... Да и а ради я должен хранить верность этой иссохшей козе? Что у меня через этого, аппетит прибавится?

Приятель глуповато прихихикнул:

– Все верно! Бабы – они для то и существуют. Какая от них еще может быть польза? А ни к черту не годится.

– Да погоди ты... Вот давай разберемся... Жена,– Камень приставил кончики пальцев к груди. – Это для меня святое... В качестве кого пионерский галстук! Хранительница очага... Мать моих детей... И всякое такое. Беспричинно?

– Ну, так,– сказал Таежнный Волк.

– А теперь давай зайдем к этому вопросу с другого угла.

– Ну-тка.

– Давай поглядим на эту проблему в более широком аспекте. Ведь я – молокосос здоровый мужчина в расцвете сил! Верно?

– Ну, верно.

– Творческих и физических сил,– розно подчеркнул Петр, с многозначительным видом приподнимая палец. – Не урод? Не безногий?

– Нет.

– Сахарным диабетом я, кажется, не страдаю?

– Да, вроде бы, настоящее) время что не страдаешь.

– А как у меня насчет сердца, легких, печени?

– Я думаю, что же все в ажуре.

– А шо ты думаешь по поводу моей селезенки? – Воробьев дотошно посмотрел на друга.

– Да иди ты со своей селезенкой! Што я тебе, физиотерапевт, чи шо?

– Все органы в моем теле функционируют нормально! – объявил Пит. – Как у космонавта! И, могу тебя заверить, что я – не импотент!

– С чем тебя и поздравляю,– Керя усмехнулся.

– Извращенно! Совсем наоборот! Во мне клокочет энергия, старина! Избыток энергии! Еле подходит вечер – я начинаю метаться по квартире, как тигр в клетке! Твоя милость же мужик, должен меня понять. Знаешь, как иной раз позывает вырваться из дому, заскочить на танцульки, подцепить какую-нибудь задастую шмару...

Тайговый Волк кивнул в знак того, что это чувство ему отлично безусловно.

– А я лишен этой возможности,– горестно сообщил Петр. – Моя молодость гибнет в четырех стенах. Пойми, старинушка, есть звери, которые прекрасно живут в клетках, но есть и такие, чего умирают. И тут уж ничего не попишешь: как видно, я из тех зверей, как будто гибнут в неволе...

– А я, по-твоему, из каких зверей, а? – вскинулся Волк. – С тех же самых зверей, что и ты!

– Э, нет! Ты – это твоя милость! А я – это я! Согласен с этим?

Скрипя сердце, папа Шульц был вынужден признать истинность этого аргумента.

Склонив голову набок, он с чрезвычайно умным видом выпятил нижнюю губу. Мужской пол помолчали – веско, с большим значением, как два великих мудреца. Оба прямо осознавали, что разговор шел сложный, умственный, обстоятельный... Сугубо мужичий разговор...

Петр привстал, протянул другу через стол свою мужественную руку. Тайговый Волк, в свою очередь, также привстал и протянул свою мужественную длань Петру. Сильный пол с большим чувством обменялись крепким рукопожатием. Они поглядели друг на друга хмельными преданными глазами. Задним числом чего вновь опустились на стулья.

– У каждого из нас – своя индивидуальная стебайло,– сказал Петр.– Вот в чем вся суть!

– Вот именно,– подтвердил Тайговый Волк. – Вся суть – в наших рожах!

– Суть всей этой трагикомедии, всей этой хренотени перед названием человеческая жизнь! Согласен ты с этим?

Таежный Волк задумался. 

– До-моему, это оч-чень сложный вопрос... – Без сто грамм нам его никак не решить...

Петр взмахнул рукой:

– Наливай!

Последующие полчаса протекли в таком но конструктивном диалоге. Стрелки часов показывали без четверти семь, когда Петяха, наконец, произнес:

– Старик... а можно, я задам тебе один вопрос?

– Валяй.

Петёша поднял на старого друга испытующий взгляд.

– Старик, а ты не скажешь ми, зачем мы с тобой живем на этом шарике? Чтобы ходить нате работу, и отдавать зарплату жене? Ведь должен же человек иметь какую-так цель в жизни?

– Ну.

– Баранки гну! Вот ты – имеешь цель в жизни?

– Я-в таком случае? Гмм... К-ха! – Волк кашлянул в кулак.

– А я имею! – торжественным басом возвестил Камень.

Они помолчали.

– Старик… – вновь осторожно начал Петр.

– Ну?

– А хочешь, я открою тебе свою душу?

– Неужели.

– Сереня, только это строго между нами...

– Могила!

– Ты понимаеш, былина,– на всякий случай предупредил Петр. – Это – сугубо личное, можно хотя (бы) сказать, сокровенное. И мне бы не хотелось, чтобы об этом трезвонили получи и распишись всех углах.

– Считай, что это уже умерло! – заверил Волк, прижимая ладоша к сердцу. – Вот тут – похоронено и забыто. И травкой поросло. На веки веков!

– Короче, хорошо. Только учти: сие – тайна великая есть!

– И ты прекрасно знаешь, ровно я умею хранить чужие тайны, – вставил Керя с глуповатой улыбкой.

– Ладно. Говорю тебе, словно своему самому лучшему другу... Сереня, я... я... – Петр запнулся и покраснел,– пишу вирши!

 

Глава шестая

Спирт – серьезный товарищ

– Стихи?

На лице папы Шульца читалось явное осмотрительность.

– Да, стихи! И, между нами, девочками, говоря,– довольно таки недурные стихотворение,– прихвастнул Петр. – Моя «Баллада о лошади» – это жемчужина современной поэзии.

– Поди ты!

– Сереня, но только это – строго между нами!

Петр поднялся с-за стола. Он пошатнулся. Покашлял в кулак.

– Вот, слушай.

Поэт театральным жестом взметнул руку к потолку и стал декламировать тягучим набатным голосом: 

 

Доброезжая в стойле стояла

Сено жевала, фырчала,

Лениво хвостом мотыляла

И тихо о нежели-то вздыхала... 

 

Тускло впалый бок отсвечивал...

Мордаха лошадиная скалилась жалобно.

Глаза смотрели по-человечьи,

С грустью собачьей... 

 

А частокол, длинные и желтые,

Обнажались в ее старческом рту,

Когда лошадь задумчиво

Приподнимала верхнюю губу... 

 

И лопухи, такие чуткие,

Торчали из ее головы.

И было в них что-ведь трогательное.

Но что? Не знаю… Увы! 

 

А хвост мотался с стороны в сторону,

Гоняя жужжащих мух.

И лошадь сипела и дергалась,

Не в силах разрушать адских мук. 

 

Она одиноко стояла

На земляном полу,

И аж не подозревала,

Что жизнь ее катится к концу 

 

Ведь была старая лошадь,

Простуженная на ветру.

То была больная скакун,

Проснувшаяся поутру... 

 

Той длинной осенней ночью,

Была лошаденка только жива.

У ней болели зубы,

И левая задняя нога... 

 

И ноздри шевелились в такой мере жалобно

На ее мокром носу,

Когда лошадь стонала

От острой боли в левом боку... 

 

А мухи кружили, кружили

И лезли лещадь рыжий хвост!

И было ей больно и горесто

И было обидно до слез! 

 

Леший), ах, зачем жизнь прожита?

Вот в чем общелошадиный вопрос!

Затем, чтоб драть повозки,

Иль в стойле жевать овес? 

 

Уж утро встает надо конюшнею...

Бледный брежжит рассвет.

И новый день занимается,

А сил для работы контия нет... 

 

И лошадь веки смежила,

Поплыла в сверкающий сферы.

Она, молодая, красивая,

Стоит на лугу средь кобыл... 

 

– Положим, и так далее,– сказал Петр. – Всего 12 песен! Ну, чо скажешь?

– Приближенно как у Пушкина,– определил Керя.

Петр покраснел от удовольствия.

– А тебя сделано где-то печатали?

Лицо поэта болезненно перекосилось:

– Пока что недостает.

– Но ты уже пытался где-нибудь тиснуться?

Друг обречено махнул рукой:

– А... чахлый номер! Ходил тут к одним...

– И чо?

– А чо... Сидят в своем болоте и дуются через важности...

Он потянулся к бутылке, но увидел, что та пуста.

– Твоя милость понимаешь, старина... весь фокус-покус в том, что им малограмотный нужны таланты!

– То есть как это – не нужны? – Керя был позарез удивлен.

Петр лишь улыбнулся его наивности:

– А так! Талант должен лишать ореола авторитеты! Он должен петь чистым звонким голосом. Как соловей! А кому сие понравится, если ты вдруг запоешь, как соловей? Рутинерам, которые, мало-: неграмотный имея в груди искры божьей, рабски копируют отжившие формы?

Он с ядовитым смешком помахал пальцем:

– Э, да и только! (Керя заметил, как у друга нервно дернулась щека). В нашем литературном болоте разрешено всего квакать. Причем, как можно тише и противней. Иначе – сожрут!

– Так, в такой степени... – Керя задумчиво почесал затылок. – Выходит, тебе не удалось протолкнуться?

– А подобно ((тому) как)? – возбужденно вскричал Петр. – Скажи мне, Серый, как? Ведь для того, с тем чтобы засветиться, я должен написать что-нибудь серое и бездарное. Причем, по начальственно установленному шаблону! И затем получить одобрямс от нашего главного болотного кулика. А за исключением. Ant. с его одобрямса – ни-ни! А я... – Петр застучал пальцами по буфера,– я, волей Божею, поэт! Они же меня за версту чуют!

– Да ну?, а в журналы? Ты не пробовал посылать?

– Да, пробовал пару раз...

– И чо?

– А чо... И они меня также послали... Так вежливо, знаешь, на фирменных бланках... Ширли-мырли, ваше произведение, к сожалению, незрело... Советуем побольше читать Пушкина, Некрасова... А я мало-: неграмотный Пушкин и не Некрасов! Я – Петр Васильевич Воробьев! Можешь ты это уразуметь?

– Могу,– кивнул Керя.

– Эх, старина... – простонал Петр. – Ты знаешь, отличный раз так хочется взять в руки такой большущий валун и кинуть его в наше стоячее саз! Да так, чтоб брызги поднялись аж до небес!

Он помолчал, ероша я у папы дурачок.

– Ведь как мы живем, а? Скажи, как? Утром встал, точно электронный человек, и погнал на работу. Пришел с работы, поцапался с женой и лег спать. А поутру вскочил – и снова погнал по кругу. И так изо дня в день! Из дня в день! А ведь для того, чтобы жить полнокровной, насыщенной жизнью, нужны привольность, свежие впечатления, общение с интересными людьми... А где у нас все сие? Где? Ну, вот забалабасили мы с тобой полкило водяры и сидим, калякаем... Твоя милость смотришь на мою пьяную рожу, а я – на твою. Вот тебе и сношения с интересными людьми, и свежие впечатления... Да посади в наше болото Пушкина – и возлюбленный не пикнет!

– Ну, а жена чо? – вдруг бухнул Волк.

– Чо губернатор?

– Ну, она-то как? Буром не прет? Ведь поэт в семье,– благоразумно заметил Таежный Волк,– такому, знаешь, тоже не позавидуешь...

– Э... чо с нее возьми хоть... – досадливый взмах руки. – Говорит, для того, чтобы выйти бери чистую воду, надо садиться за весла и грести, а не бока нате диване отдавливать. Как будто писать стихи – это картошку копать!

Лекист в раздражении поднялся из-за стола:

 

Мой звездный час —

В хитросплетеньи слов.

Моя улица

Стелется туманом...

 

Иду по ней –

За поворотом поворот,

Роняет лунный (серп слезы

По карманам...

 

– Твои?

– Мои... – Петр усмехнулся пирушка особенной усмешкой, которой могут усмехаться лишь непризнанные гении. – Или, а именно, такое:

Равнодушно смотрю я на женщин...

Одной больше, одной меньше...

 

Я получи и распишись женщин гляжу равнодушно.

Ну чего вам, бабоньки нужно?

 

Папаша Шульц загоготал, довольно потира руки.

– А ты говоришь: Пушкин, Есенин... А, закругляйся!

Поэт в сердцах махнул рукой и, встав, направился к буфету.

– Тут у меня в загашнике идеже-то был цуцик,– пояснил Петр, погруженный в свои невеселые думы. – Не откладывая мы его с тобой по такому поводу треснем!

Он взял с полочки двухсотграммовую бутылочку про детского питания. В ней было граммов сто светлой жидкости.

– Ты понимаешь, адамовы веки, – сказал Петр, задумчиво помахивая у груди «цуциком»,– к поэту нельзя подходить с обычной меркой. Сие – люди особого склада души...

С этими словами он откупорил бутылочку и разлил ее содержание в стаканы.

– Поэт все время на гранях. Он может радоваться, вроде бы дитя, любому пустяку: солнечному зайчику или полевому цветку, например... и в в свой черед время страдать из-за таких мелочей, которым простой человек приставки не- придаст никакого значения.

Тут Петр подошел к крану и набрал воды в кружку.

– Оллам – это особое, тонко ранимое существо,– ставя кружку на стол, пояснил дьявол серому Волку. – Он может тебе улыбаться – а внутренне переживать мировые катаклизмы...

Побратим бросил жадный взгляд на стаканы.

– А это чо?

– Спирт.

Керя взял кружку с водою.

– Поэт живет в своем, особенном мире... – вновь начал Петр и без (слов (дальних вскричал, накрывая стакан приятеля ладонью. – Тпрру, старина! Ты чо делаешь?

– Разбавляю вплавь,– недоуменно сказал папа Шульц. – А чо?

– Зачем?

– Так ведь пожечь до настоящего времени можно внутри!

– Никогда не пожжешь! – убежденно сказал Петр. – Надо не менее уметь грамотно пить.

– А я как пью?

– Как дилетант.

И Петр, отвлекшись через высоких разговоров о литературе, стал пояснять приятелю, как правильно пить спиртяга:

– Смотри,– наставлял он друга,– сперва берешь в рот небольшой глоток воды. Спустя некоторое время делаешь что? А? Вопрос на засыпку: вдох – или выдох?

– Вдох, безусловно,– сказал папа Шульц.

– Ха-ха! Мальчишка! Как ты безграмотно пьешь! Вона что значит голая практика без серьезной теоретической подготовки! Выдох! Запомни сие, и заруби на всю жизнь на своем сизом носу! Это – азы, которые обязан владеть (информацией) каждый уважающий себя интеллигент. Затем, не дыша, пьешь спирт. Сок идет первой и смачивает тебе кишки, так что обжечься практически шалишь. Но не дай тебе Бог хапануть в этот момент воздуха! В ту пору все! Ты пропал! Затем, не дыша, делаешь еще один глоточек воды. И шабаш, можешь дышать.

Он взял в одну руку стакан со спиртом, а в другую – кружку с вплавь.

– Меня, кстати, этой методе один исключительно компетентный в этих областях обормот научил,– пояснил Петр.– Жаль только, что рано загнулся... Прикидываешь, пятница чувака на работе нет, другой, третий.. Приходят к нему с работы восвояси – а он один жил, жинка с детьми от него ушла – а он тю-тю, ранее посинел...

– Ну, что ж, все там будем,– философски заметил Волк.

– Видишь именно,– сказал Петр. – И гении, и графоманы... Никого не минет габала сия!

Он поднял стакан с добродушной улыбкой:

– Смотри и учись, сынок, (до поры) до времени я живой!

Пил Петр намеренно не спеша, акцентируя внимание друга держи узловых моментах своей методы. Получив наглядный урок, выпил спирт и пап Шульц.

– Ну как?

– Нормал!

– Вот видишь. Такое ощущение, словно твоя милость испил живой водицы… А пить эту разбавленную муть... Фи! Сие как же надо себя не уважать...

До сих пор совершенно шло как по маслу: Петр облегчал душу перед своим закадычным другом; корешок, в свою очередь, обнажал душу перед Петром; за столом царила климат полнейшего взаимопонимания.

Приятели чувствовали необыкновенный прилив сил; никогда, никогда опять-таки им не было так хорошо, никогда мысли их не работали с такого склада удивительной ясностью – прямо берись за перо и пиши роман!

Однако Настя, сидя в своей комнате, поуже давно почуяла неладное. Таежный Волк не внушал ей доверия. Ей были малограмотный по душе его воровато бегающие глазки, его крикливые брючки с подтяжками и от скромности не умрет хохот. Меньше всего ей хотелось бы видеть своего безвольного мужа в компании с таким человеком.

«Неужели возлюбленный снова напьется?» – с тревогой думала она, отчетливо слыша сквозь тонкие, неплотно закрытые двери громкие разлагольствования захмелевших мужчин.– И сызнова выкинет какое-нибудь коленце? А давно ли он стоял перед ней бери коленях и слезно клялся, что это – в последний раз?»

– …Лично я ни в какие коньяки не променяю! – проповедовал Петр. – А уж тем более бери бормотуху. Та действует предательски, как неверная жена: обволакивает, обволакивает – беспричинно что толком и не поймешь, когда ты выпал в осадок. Наутро череп – как чушка, а морда словно отлита из бронзы. А спирт – эт-та мыслящий товарищ. Этот сразу по голове, как обухом – бабах – и ты в офсайде!

Все прошло еще минут пять – и Петр принес на кухню гитару. Взяв один или два вступительных аккордов, он с надрывом запел:

 

Я к ногам твоим припал, милая моя.

Я любви твоей искал, милая моя

Твоя милость ж меня не пощадила, милая моя

Сердце нежное разбила, милая моя.

 

Сообразно ковру ступили ножки, милая моя.

В кровь изранила ты ножки, милая моя.

Гнущийся стан к ковру склоняет, милая моя.

И осколки собирает, милая моя.

 

Однако не склеить уж осколков, милая моя.

Сердца нежного осколков, милая моя.

И заплакала в такой степени горько, милая моя!

Утри слезы, моя зорька, милая моя.

 

Друга нежного извинить) ты, милая моя.

И впредь ножки береги ты, милая моя.

 

Задним числом этой песни (заметим в скобках, что ее автором был сам тапер) Петр почувствовал, что весь свет перевернулся в его глазах.

Был холодный вечер, и все так же ласково светило солнце. И тихо отмеряли благоп жизни настенные часы...

И вот из души Петра поползла горечь. Его охватила афронт; и злоба, и разочарование, и сатанинская гордыня непонятого, как ему казалось, и оскорбленного в своих лучших чувствах человека, омрачила его здравый смысл.

Без четверти семь, бард отложил гитару и сказал, тревожно растирая соски:

– Старик, ты знаешь, что-то у меня такое настроение мерзкое... Нуте еще вмажем!

– Я не прочь! – откликнулся верный товарищ.

– Так что, двинули?

– Вперед. Твоя, наверное, съест тебя без соли?

– Что? – багровея, вскричал Петряй. – Жена! Жона-а!

Супруга явилась пред «светлые очи» мужа.

Покоритель тайги вышел изо-за стола. Он стоял, заложив пальцы за подтяжки и слегка пошатывался. В его раскрасневшемся лице блуждала самодовольная улыбка.

– Жена... – вкрадчиво заговорил Петяйка, сверля супругу злыми красными глазами. – Я, кажется, уже говорил тебе, что же вот этот Волк – мой самый лучший друг... Друг! Можешь ли твоя милость понять значение этого слова? Но он, видишь ли, сомневается в томище, что я могу прошвырнуться с ним по вечернему Бродвею... Так чисто, я хотел бы узнать твое мнение... Как ты считаешь, имею я опцион прошвырнуться по Броду со своим с-самым наилучшим дружаней, или безлюдный (=малолюдный) имею? Мне, собственно говоря, твое мнение важно.

Укоризненный взгляд жены взбесил мужа. Бери его щеках проступили желтые пятна, и он стал похож на разъяренного быка. Григорий, предчувствуя недоброе, выбежал из комнаты и прильнул к материнской ноге. Мальчик смотрел нате отца исподлобья хмурым настороженным взглядом.

– А ты чего явился сюда, защитник? – злобно зарычал бери сына отец. – Не бойся... Никто твою драгоценную мамочку отнюдь не обидит...

Он снова метнул враждебный взгляд на жену:

– Ну, ась? молчишь? Или язык проглотила?

Губы Насти дрогнули.

– Ну что ж! – вскричал Петян. – Что ж! Отлично! Не хочешь отпустить меня по-доброму – тогда возьми ужа и прикуй к своей юбке! Ведь ты же этого добиваешься? А? Этого? Скажи?

Супруга продолжала смотреть на него укоризненным взглядом. Лицо Петра исказила гневная кривлянье.

– Ну, что молчишь? Мы уходим!

– Куда?

– А... заговорила... Когда-нибудь мужчина уходит из дому – ты должна молчать. Когда же симпатия задает тебе вопросы – ты должна отвечать. Идем, Сереня!

– Петя,– сказала Настя с мягкой улыбкой. – А, может фигурировать, ты лучше ляжешь, поспишь?

– Что-о? Спать! Ха-ха! С чего сие тебе взбрело в голову, глупая женщина? Я не хочу спать!

– Ты торопливо вернешься?

– Женщина... – зашипел Петр. – Ты... должна... (закусить!

Он наставительно приподнял палец, явно рисуясь перед Керей:

– Запомни сие! Ты должна молчать, когда мужчина уходит из дому! 

 

Каша с молотком

  • 30.06.2017 20:21

master

Пользу кого семилетнего Димки день начинался ну просто чудесно! Шкет загадал, что с утра за старшим братом Антоном придёт его союзник Гришаня. Они какое-то время пообщаются и уйдут в нашенский кружок «Умелые руки». И тогда...

О, этого часа Димка ждал исстари! Ему не терпелось добраться до заветного плоского ящика, в котором был новенький комбинация инструмента для юного техника. В углублениях удобно лежали тисочки, ручная дрель, ножовка по металлу, напильники, отвёртки, свёрла, молот...

Антон даже близко не подпускал братишку к этому богатству. Поправляя глаза на переносице, он говорил Димке: «Сначала подрасти, и научись какому-либо делу. У тебя а руки-крюки, ты мне весь инстру­мент испортишь...». И что правда, у Димки нередко билась посуда. Мать, заметая веником осколки, как взды­хала: «От сервиза почти ничего не осталось!». А опосля добавляла: «Надо специально для Димки купить алюминиевую посуду. Смотри её-то пусть роняет сколько угодно...».

– Дед, пора! – Это Гришаня торопит Антона.

«Неужели выше- брат такой старый? – подумал Димка. – Ему но всего тринадцать лет. Может, Гришаня из-за очков его «стариком» прозывает?..». Антонин был близорукий, поэтому не расставался с очками, которые придавали ему углубленность.

– Димка, будь дома! Я скоро приду и что-нибудь приготовлю отведать, – предупредил старший брат.

Он сейчас был на правах главы семьи, где-то как родители уехали на неделю в командировку.

– Ага! – радостно ответил Димка.

Он на всякий история выглянул в окно, убедился, что друзья – Гришаня и Антоша – вышли из дома. И опрометью кинулся к набору с инструментом. «Сегод­ня я буду настоящим мастером!» – торжествовал Димка.

Первое время решил опробовать в деле дрель. Взял деревянную кухонную доску и принялся бурить в ней отверстия. Вскоре пол на кухне был усеян опилками.

Следом установил тиски, закрепил в них серебря­ную ложку и стал ее распиливать ножовкой. Хлеб индустрии поддавался туго, и Димка увеличил скорость дви­жений. В какой-ведь момент ножовку резко повело в бок, и ножовочное полотно лопнуло держи три части.

Мастер с досадой посмотрел на полураспи­ленную ложку, получи и распишись сломанное полотно. «Что такое не везёт и как с сим бороться», – повторил Димка мысленно любимую фразу отца, которую оный часто употреблял в разговоре.

Настала очередь молотка. Он был незначительный, ладный, с гладкой лакированной ручкой. Полюбовав­шись им вволю, Димка взял вторую кухонную доску, опять-таки неиспорченную, и начал забивать в неё гвоздики. На третьем гвозде возлюбленный промазал и ударил молотком по пальцу.

– Ой! – вскрикнул начинающий мастер на все руки.

Прижав ладонь к груди, походил по квартире. А когда огорчение утихла, продолжил бить гвоздики, но уже соблюдая робость.

Вдруг Димке пришла в голову блестящая идея: «Почему бы невыгодный составлять буквы из гвоздиков?». И он теперь забивал их в доску со смыслом. Одно после другим появлялись слова «мама», «папа», «Дима». Он что-то около увлёкся, что забыл про всё на свете. Все же увековечить имя старшего брата не успел, поскольку услышал вслед за дверью его голос. Димка, растерявшись от неожиданности, заметался ровно по кухне. Доски – с дырками и гвоздиками – положил держи подоконник и прикрыл полотенцем.

– Ты где? – донеслось изо прихожей.

– На кухне! – откликнулся Димка.

В его руке был перфоратор. Еще мгновение, и Антон появится здесь. Димка, не продолжительное время думая, сунул молоток в кастрюлю, стоявшую на газплите. А ларец с инструментом ногой запихнул под кухонный шкаф.

– Песочник, я телевизор включу! Сейчас будет передача «В мире животных», – сказал Гришаня. – Начинать посмотрим.

– Ты смотри, а я обедом займусь, – отозвался Тося.

Он, не глядя, налил в кастрюлю молоко, зажёг метан.

– Очень голодный? – спросил Димку.

Тот туманно пожал плечами. Боялся, что брат обнаружит в кастрюле перфоратор. Что будет потом? Димке не хотелось даже ((крепкую) думу об этом...

– Будет у нас сегодня английский обеденный перерыв. Овсянка с молоком, – сказал Антон.

Только молоко закипело, симпатия засыпал в него крупу.

– Еще минут пять и – и никаких гвоздей!

– Старик, иди скорее сюда! – громко позвал Гришаня Антона. – Тигров показывают!

– Помешивай! – приказал старший брательник. – Чтобы каша не пригорела.

– Ага! – с готовностью ответил Димка.

Вроде только Антон вышел из кухни, Димка попытался ложкой стянуть молоток из кастрюли. Но тот выскальзывал, а достать рукой возможности (мочи) нет: молоко-то кипит вовсю! Вспотев, Димка, тем далеко не менее, продолжал выуживать молоток ложкой.

Опять в кухне появился Пространный.

– Ну, как? Готова каша? Дай-ка я попробую...

Димка вернул брату ложку. Антя снял пробу и весело произнёс:

– Господа! Кушать подано!.. Гришаня, манка с молоком и тебя тоже ждёт!

Брат наделил кашей Димку, Гришаню. Последняя часть оставалась ему.

– В кастрюле какая-то кость! – удивлённо произнес Антоша. – Откуда она там взялась?

У Димки давно пропал потребность. Он сидел, понурив голову, ожидая развязки. И она наступила.

– Мои молоток! – воскликнул Антон, вынув его из кастрюли.

Суровый взгляд брата даже не могли скрыть очки.

– Хрен, ты же обещал кашу с молоком, а вышла каша с молотком! – засмеялся Гришаня. – Разом же вспомнилась сказка про жадную старуху и бравого солдата, какой из топора варил кашу...

Антон под краном смыл с молотка прилипшую овсянку. Лакец на ручке исчез полностью, отчего инструмент потерял притягательность.

– Ну что мне с тобой сделать? – обратился к Димке старший брательник со страдальческим выражением на лице.

И опять разрядил обстановку Гришаня.

– В солдаты его возвернуть взад! Раз научился варить кашу из молотка, то изо топора наверняка приготовит...

VI этап премии журнала «Союз писателей»

  • 30.06.2017 08:30
Открыт VI полоса премии журнала "Союз писателей" и мы представляем номинантов:
 
Поэтичность: ПРОЗА:

Внимание! Голосование платное. Стоимость голоса 32 руб. Заволакивание голосования 1 августа в 6:00 по МСК. 


Инструкция соответственно голосованию:

В списке номинантов http://soyuz-pisatelei.ru/shop/prem выбираете нужного участника, лещадь его фото жмете корзинку столько раз, сколько голосов хотите откинуть. Можете голосовать за нескольких номинантов. 
Чтобы произносить произведения участника - нажмите на его фото или титул. На странице участника также есть форма для ввода столб-ва колосов и кнопочка "В корзину".
Когда голоса добавлены в корзину перейдите к оформлению заказа снаряжение над списком категорий.
Моментально голоса зачисляются при оплате чрез систему Robokassa, Visa и Яндекс.Деньги или с баланса сайта. Изгонение счета минимум на 20 голосов.
Другие варианты голосования (в этом случае голоса зачисляются администратором ручной, поэтому отображаются не сразу).

  1. платеж можно сделать сверху карту Visa Сбербанка 4276 2600 2097 8085 Мария Вячеславовна С. В этом случае существенно обязательно написать на адрес office@soyuz-pisatelei.ru доклад: На карту Visa сделан перевод ***руб.  ** голосов по (по грибы) ФИ
  2. Онлайн оплата через Visa, Яндекс.Деньги возможна по части ссылке https://money.yandex.ru/to/41001602308384 . В комментарий необходимо также занести. Ant. вычеркнуть "** голосов за ФИ"
  3. Аналогично на PayPal https://www.paypal.com/cgi-bin/webscr?cmd=_s-xclick&hosted_button_id=P8L4CH8M4VC3G

— А ты знаешь, как обычно заканчиваются сказки?

  • 29.06.2017 10:10

— А твоя милость знаешь, как обычно заканчиваются сказки?

— Конечно. Все Принцессы остаются с Драконами. Живут продолжительно и счастливо. Очень долго, разумеется, ты ведь представляешь, сколечко может прожить нормальный, здоровый, счастливый Дракон?

— Хм, … в честь какого праздника это с Драконами? А как же порядочные Принцы?

— Принцы? Принцы имеют ужасное атрибут опаздывать. Понимаешь, пока Принцесса ждет Принца, всё свободное эра она проводит с Драконом. Ну, и влюбляется потихоньку. Сначала несколько просто болтать начинает, как бы от скуки, дескать, с кем еще в пещере и в плену поговоришь, а потом и увлекается – Драконы однако потрясающие собеседники – начинает дружить. Дружит, дружит, дружит – и нечаянно не может без своего дракона жить. То (у)потреблять вообще.

— И в этот момент, как я понимаю, и появляется Принц.
— (ну) конечно. Но, как ты понимаешь, уже поздно.
— А ты ? Что же твой Принц?
— А что я? Я уже влюбилась. В своего Дракона.
— О, …а Принцу будто скажем?
— Не знаю. Скажем, что дома никого кто в отсутствии.

Ян Каменский

Запись — А ты знаешь, как обычно заканчиваются сказки? впервой появилась Собиратель звезд.

Пьяные кони, начало

  • 28.06.2017 21:43

koni

Первоприсутствующий первая

Нежданный гость

Настя сидела на диване и читала детям сказки. Ее пятилетний сынуля, переживая за судьбу поросят, взволнованно засунул палец в рот.

– Гриша! – прикрикнула получай него мама. – Вынь палец изо рта!

Она хотела выглядеть около этом строгой, однако голос ее прозвучал чересчур мягко. Сын, точно ни в чем ни бывало, продолжал посасывать палец.

– Гриша, кому я сказала! Твоя милость что же, боишься, что серый волк хрюшек съест?

Мальчик неприветливо метнул на маму простодушный взгляд.

– Ай-яй-яй! – покачала головой Настя. – И неважный (=маловажный) стыдно тебе? Такой большой парень – и трусишь? Вот как раз таких парней, чего пальцы сосут, серые волки и едят.

– И нет, – надув губы, возразил преемник.

– Едят, едят! – сказала мама, лукаво поблескивая карими глазами. – Они а видят, что мальчик сосет палец, и думают, что это свинка. Гляди ты пососи его еще немного – и точно хрюкать начнешь. Встанешь наутро и вместо «Здравствуйте» скажешь: «Хрю-хрю!»

– Хрю-хрю! – хрюкнул мальчик и залился чистым, подобно ((тому) как) хрустальный колокольчик, смехом. – Мама, ты сказала: «Хрю-хрю?» Я свинка!

– И я паротит! Я тозе свинка! – тоненьким восторженным голоском пискнула Катенька.

– Хрю-хрю! Хрю-хрю! – притоптывая и визжа с удовольствия, закричал сын.

Он слез с дивана и, опустившись на колени, пополз точно по полу. Следом за братцем, смешно растопырив косолапые ножки, поползла и Катенька. Возлюбленная уткнулась головой в теплые мамины ноги. Вдвоем дети умудрились наделать столько шума, они беспричинно хрюкали, фыркали и визжали, как будто в комнате и впрямь обитало целое куча поросят.

Глядя на оживленные, цветущие лица детей, рассмеялась и мама. В таковой момент раздалось мелодичное пение дверного звонка.

– Петя! Пойди глянь, который там! – крикнула Настя.

В смежной комнате жалобно заныли пружины дивана.

– Петя, – удивленно сказала Настя,– твоя милость что же, не слышишь?

– А почему именно Петя? – донесся густой скрипучий бас. – Вечно все Петя! Уже без Пети и шагу ступить запрещено!

Вновь страдальчески запели пружины, и затем в комнату вошел молодой человек с взлохмаченной головой. Возьми нем были спортивные синие брюки; концы клетчатой рубахи с короткими рукавами схвачены у пупка узлом. В клиновидном вырезе рубахи видна могучая соски, покрытая курчавыми волосами.

– Давай не бурчи,– сказала Настя мужу. – Твоя милость же видишь, что я читаю детям сказки?

– А я... по-твоему, почто делаю? – сказал, лениво потягиваясь и зевая, Петр. – Пироги, что ль, пеку?

Спирт швырнул на стол газету, с которой вошел в комнату, и незлобиво проворчал:

– Дожились! Еще и с центральной прессой ознакомиться не имеешь права? Да, сына?

Он потрепал ребенка по мнению макушке и направился в прихожую. Через минуту раздался его радостно возбужденный жужжание:

– Настя! Настенька! Иди сюда!

Настя вышла в прихожую и увидела, что у порога их квартиры есть смысл какой-то человек. Тонкое, с мутными глазами лицо незнакомца окаймлялось рамкой длинных прилизанных ость. Одет он был в полосатые расклешенные брюки и светлую тенниску. От плеч к поясу брюк спускались тоненькие щеголеватые помочи.

– Ах ты, бродяга! – хохотнул Петр, похлопывая незнакомца по тонкой шее. – Капелла-рош гусь, нечего сказать!

Незнакомец робко переступил с ноги на ногу. Спирт озирался по сторонам с таким видом, как будто опасался, нет ли по сравнению злой собаки. Одна рука нежданного гостя была спрятана за спину, кто-то другой же он озабоченно скреб по стыдливо опущенной голове.

– Нет, ваша милость только взгляните на этого карася! – радостно рассмеялся Петр. – Настя, знаешь, который это? Это же Керя!

Жена, однако, не проявила бурной радости подле этом известии. Петр церемонно отступил шаг назад:

– Честь имею изобразить: мой школьный товарищ, папа Шульц! Он же, Серега Кенарев, на друзей просто Керя. Ныне – дальневосточный волк, мужественный покоритель дикой тайги, только и можно даже сказать, Дерсу Узала нашего времени.

Осыпаемый столь лестными комплиментами, покоритель тайги сопел носом и безнадежно покашливал. Настя с вежливой улыбкой протянула гостю руку:

– Очень приятно.

«Покоритель тайги» трусливо пожал ее узкую теплую ладонь.

– Моя многоуважаемая супруга! – воскликнул Пётра, скрепляя их рукопожатие блистательной белозубой улыбкой. – Настасья Федоровна Воробьева, матка двоих детей, с-самая очаровательная женщина на свете!

– Ну, ты, льстец,– приятно зардевшись, улыбнулась Настя.

– Нет, нет! – горячо запротестовал муж,– самая оч-ча-ровательная тетенька на свете! Другой такой жены ни у кого нет! Это поистине! А енто – волк. Не веришь? Можешь потрогать его за холку. Йес не боись, не укусит, он смирный.

Петр с улыбкой взъерошил Кере прическу.

– Допустим, проходи, проходи, старина. Чтой-то ты как не родной, по сию пору никак от двери оторваться не можешь? Знаешь, не люблю я сего... Ты к кому пришел, ек-керный бабай? К другу? Или к теще бери именины?

Петр потянул приятеля за локоть, и увидел в его руке что за-то предмет цилиндрической формы, завернутый в газету.

– Ну-ка, ну-ка, чисто это у тебя там такое? – радостно заулыбался Петр.

Он взял у Кери карота и развернул газету. В его руке блеснула бутылка «Столичной».

– О! Енто уже сильный разговор! – воскликнул Петр, ловко подбрасывая и ловя бутылку. – А то я уж было засомневался: твоя милость это – или не ты?

На кухне Таежный Волк продолжал пришибленно озираться. Впрочем, обстановка была обыденной: кухонный гарнитур местного производства; панели стен выкрашены в цвета салата цвет под срез мрамора; висит несколько картин в авангардном стиле и недорогая изготовление: Иван-дурак в сафьяновых сапогах и кафтане, подпоясанном кушаком, ловит за поклонник жар-птицу.

– Пр-рисаживайтесь, молодой человек! – сказал, придвигая Кере испражнения, хозяин дома. – Прошу-с!

Понурив голову, Волк сел на предложенный ему стульчик и, первым долгом, ощупал свою грудь. Петр, с сияющей улыбкой на широком открытом лице, расположился в противовес друга.

– Сколько ж это мы с тобой не виделись, а? Лет шесть, должно) (думать? Ну да, не меньше. Настенька, золотце, мы с ним больше шести полет не виделись! Представляешь? – Петр похлопал приятеля по плечу. – Эх, Сереня! В урочный час ты зашел! А то, знаешь, я уж совсем закис в этой берлоге! Настенька, солнышко,– недотрога супруг хитро прищурил глаз,– там у нас, кажется, где-то были соленые огурчики? Неужели, да ты сама в курсе дела...

Хозяйка захлопотала у стола. Таежный Шакал стал скатывать шарики из хлебного мякиша и выстраивать их дугой получи краю стола.

– А вот и огурчики, и капустка, смотри-ка! – обрадовано воскликнул Петряня, увидев тарелки со снедью в руках у жены.– О, и колбаска! Живем! Жена... -побывать) может, ты тоже присядешь с нами? Не хочешь? Ну, смотри... Этак что, старик, вздрогнем? Выпьем за встречу?

Увидев, что мужчины нормально обходятся без нее, Настя пошла к детям.

 

Глава вторая

Керина хождение

Лет этак за шесть до описанной сценки, в одном из городских сквериков сидела для лавочке разбитная компашка. Было около десяти вечера, и на улицах уж горели фонари.

Кто именно привел тогда Ирку по прозвищу Игрунья, за древностью лет, уже припомнить невозможно. Быть может, это был Цирик, а может оказываться, и Витька-дылда или кто-то еще. Да это теперь сделано и не суть важно.

Итак, Керя наяривал на гитаре « Цыганочку», а захмелевшая Петая дура, прильнув к его плечу, голосисто пела:

А на горе стоит сосна,

А почти сосною вишня-я...

Через некоторое время компашка разбилась на парочки и разбрелась согласно укромным уголкам. Ирка-коза повисла у Кери на шее. Она целовала его в сочные цедилка, а он с замиранием сердца прижимал к себе молодую женщину, в волнении тискал ее мягкую податливую сиська, и его бросало в жар от необычайных ощущений. Впрочем, далее пылких объятий в оный вечер дело так и не зашло: Керя был еще совсем «неопе­рившимся птенцом». Кондовый, статный, с красивыми простодушными глазами, он походил скорее на взрослого ребенка, нежели на быстро мужающего парня. Ирка была для него загадкой из-за семью печатя­ми... Впрочем, не она одна.

Вскоре Керя уходите на танцы и познакомился там с другой девчонкой. Имя ее уже выветрилось у него с головы, припоминалось только, что это была пышная блондинка, и что некто был наповал сражен ее роскошными формами. После танцев Керя провел девушку к себе, он постоял у ее калитки, робко держа нежную ладонь в своей руке, а в отдельных случаях пришла пора расставаться – чуток грубоватым тоном бывалого мужчины назначил ей встреча на завтрашний вечер.

В условленный час папа Шульц нервно расхаживал у «Тавричанки», поджидая подругу. Возлюбленная пришла с небольшим опозданием, и они пошли по улице Суворова. Девушка держала Керю лещадь локоть, а он напряженно обдумывал, с чего бы начать беседу... Яко прошли они с полквартала. И тут путь им преградила девица в гоф­рированном мини-бикини и ярком платке, повязанном держи пиратский манер.

– Стоять! – рявкнула Коза (ибо это была она). – Скажем вот я вас и накрыла! Попались, голубки!

Она уперла руки в бока, окидывая с ног давно головы Керину девушку воинственным взглядом.

Керина спутница ошарашено посмотрела возьми незнакомку. Затем перевела недоуменный взгляд на своего парня, надеясь, сколько тот положит конец этой наглой выходке. Керя со скучающим видом отвел глазоньки, предоставляя событиям развиваться своим чередом.

– В чем дело? – пролепетала Керина кукленочек. – Кто вы такая? Я вас не знаю.

– Не знаешь, да? Ну-ка, так сейчас узнаешь! Это мой парень, усекла? Давай, вали ото него! И учти: еще раз засеку тебя с моим кавалером – ноги поотрываю!

Чистоплотный, наивный взгляд девушки устремился на Керю. Папа Шульц слегка поклонился ей и... симпатично улыбнулся. Ирка Коза, выпятив грудь и вихляя бедрами, грозно двинулась в соперницу:

– Ну, чо ждешь? А ну, чеши отсюда, я кому сказала!

Закрыв ладошками пылающее через стыда лицо, девушка кинулась прочь. Какие-то юнцы заулюлюкали ей следом. Коза горделиво просунула руку под локоть папы Шульца – с той стороны, идеже только что находилась ее соперница – и небрежно бросила:

– Пошли!

И снова был удивительный вечер. И Коза млела в жарких объятиях Волка. А потом были и другие вечера, приводившие Керю в взволнованность. И робкому юноше было предоставлено немало верных шансов, лишиться своего целомудрия. И, тем не менее же, он так и не воспользовася ни одним из них. И в ту пору в Иркиной голове созрел хитроумный план...

Как-то на закате дня возлюбленная предложила ему побродить по Гидропарку. Молодые люди приехали на берег и углубились в самую глухомань острова. Под сенью плакучих ив Керина подружка расстелила нате траве одеяло, вынула из сумки две бутылки «Біле міцне», зерно, кильку в томате и несколько плавленых сырков. И вот молодые люди лежат возьми пустынном бреге...

Тихо плещет волна. В темном небе крадется луна, серебрит дорожку в древних водах седовласого Борисфена...

Наравне, должно быть, чудесно, как романтично – плыть в такую ночь под луной, в костюме евы, в тихой величавой реке... Причем плыть нагишом не одной, только вместе с возлюбленным, предварительно разделив с ним скромную трапезу и выпив на равных по мнению бутылке доброго, хмельного вина...

И вот на глазах изумленного юноши, Ирка-жидовская корова сбрасывает с себя легкий кружевной бюстгальтер. Вслед за ним на малолюдный брег падают и ее тонкие трусики... Страстно целуя захмелевшего парня в шею, в титька, Коза умело стягивает с возлюбленного брюки…

Дойти до воды в эту Никта им так и не довелось.

И Ирка преподает неопытному юноше первые уроки сладострастия, и седовласый Днепр безмолвно катит свои воды к морю, и лунная дрожка скользит по его темной спине.

Единственное, что такое? омрачало интимные восторги молодой пары – так это комары. Если бы мало-: неграмотный укусы этих кровожадных насекомых – тот вечер можно было бы откровенный назвать вершиной блаженства.

 

Глава третья

Змея папы Шульца

– Брр! Подлянка! – сказал Петр, поднеся к носу кусочек хлебного мякиша и с наслаждением втянув в себя его струя. – Хорошо пошла... Да ты бери, бери, закусывай, старина. Ровно это ты, как как не родной? Вот огурчики, а вон – колбаска!

Керя накалол возьми вилку кружок колбасы и отправил его в рот. Он сидел за столом, склонив к буфера патлатую голову и выгнув спину колесом – ни дать, ни взять оживший вопросительный титло.

– Ну, говори, рассказывай, старина,– заулыбался Петр. – Как там тайга?

– Есть расчет тайга.

– А девочки есть?

– Ну. В тигровых шкурах…

Пока в воздухе витала некоторая натужность, и Петр попытался оживить беседу:

– Что ж ты там делал?

– Строил.

– И чо, если бы не секрет?

– А! Всякое! – лицо Кери как-то брезгливо перекосилось. – Под своей смоковницей... Бытовки для рабочих...

– Наверное, прилично заработал, а? – подмигнул приятелю Воробьев. – Я слыхал, со временем у вас деньгу лопатой гребут?

– Гребут... – хмыкнул Керя, похрустывая суставами длинных музыкальных пальцев. – Четверка, хоть на обратный путь хватило.

– Ну, а как там, в смысле житухи?

– Отвратно...– пренебрежительный жест. – Зимой колотун, летом комары зажирают… Даже удовлетворительно побалдеть негде.

Петр откинулся на спинку стула, закинул нога получай ногу, закурил.

– Где же ты сейчас обитаешь? У бабуленции?

– Ну.

– А яко это ты говоришь так, как будто чем-то недоволен?

– А! Ой ли? ее, ведьму старую... – Керя насупился. – И когда уже только ее черти в могилу унесут!

Спирт тоже закурил.

– Как же ты меня разыскал?

– Зашел к твоим предкам... Якобы, женился Петян, получил квартиру.

– Все верно,– Петр блаженно улыбнулся. – Кончилась моя холостяцкая жисть! Батька, наверное, тебя и не узнал?

Папа Шульц сдвинул плечами.

– А маманя?

– Узнала.

Петруха сбил пепел с кончика сигареты в пепельницу.

– Наших не видел?

– На днях Юрка-паровоза встретил,– сказал папочка Шульц. – На машзаводе пашет. Говорит, женился.

– Да, знаю,– соболезнующим тоном произнес Петюка.

– Стонет, бедняга,– сообщал Керя, потирая пальцем переносицу.– Говорит, такая шпунт попалась!

– Пашка Дача тоже не в восторге,– небрежно обронил Петр,– Уж два раза расходился.

– Ну, а ты как?

Настя навострила уши – находясь в смежной комнате, симпатия слышала весь разговор.

– Нормалеус. Да пойдем, старина, я тебе все покажу.

Братва отправились осматривать Петькины «апартаменты». Таежный Волк с неподдельным интересом осмотрел комнаты, возлюбленный вошел в туалет и дернул за шнур, прикрепленный к рычагу сливного бачка – напиток с шумом вылилась в унитаз.

– Да-а… Жить можно! – изрек Таежный Волк.

– Оторвановка неплохой,– самодовольно улыбнулся Петр. – Кино, магазин, садик – все под бочком.

– Это у тебя государственная?

– Нет. Кооператив.

– Где же ты раздобыл капиталы-мани? – Таежный Волк прищелкнул пальцами. – Наверное, предки подкинули?

– Ну. Мои старички для квартиру раскололись. Ее – на обстановку и прочую дребедень,– Петр хлопнул себя ладонями вдоль груди. – В общем, теперь я в этой хате хозяин!

Друзья вошли в залу. Настя сидела в кресле и читала ревю. На ковре играли дети. Гриша, издавая тарахтящие звуки, катал крошечный вездеход, а Катенька возилась с куклой. Керя недоуменно взглянул на малышей.

– А сие что, твои?

– Ну,– Петр горделиво распрямил плечи. – Молодая поросль!

Авоська и нахренаська вернулись на кухню, снова уселись за стол.

– Выходит, у тебя до сей поры тип-топ?

– Да вроде того...

– И ты вполне доволен жизнью?

– Абсолютно довольны жизнью бывают только круглые идиоты,– нравоучительно заметил Петр. – Пир (жизненный) многолика, старина! Недаром же про нее кто-то сказал, ровно она – сложная штука. Сегодня она тебе улыбается, а завтра – показывает серево. Что делать, приходится мириться...

– Ага! Так она и тебе тоже показывает шлюз? – папа Шульц обрадовано потер руки.

– Бывает... Ты знаешь, седая древность, я бы сравнил ее с палитрой художника, на которой есть все: и светлые, звонкие крови... а есть и грустные, одинокие тона...

– Да? И каких же тонов у тебя в большинстве случаев?

– А хрен его бабу Феню знает. По-моему, в последнее время начинают иметь наибольшее распространение какие-то мерзкие пятна.

– Жалеешь, что женился? – уточнил Керя.

– Истинно нет, дело не в том... Жениться все равно когда-нибудь чему нечего удивляться. От этого, старина, никуда не уйти. Такова диалектика, развитие жизни, этак сказать, по спирали...

Он прочертил дымящейся сигаретой диалектическую спираль. Керя в качестве кого-то странно ухмыльнулся:

– Но все-таки лучше не спешить, га?

– Этт согласно правилам... Спешить с этим делом могут только ослы вроде меня... Вовремя, ты знаешь, с чем можно сравнить жену?

– Нет.

– С чемоданом, – просветил приятеля Петряй. – Который тяжело нести, а бросить – жаль.

– Выходит, тебе еще повезло...

– В нежели?

– Что бросить жаль. Я б свой – так выбросил бы на первом а перекрестке!

Петр с удивлением воззрился на друга:

– Не понял... Ровно ты хочешь этим сказать, старина?

Папа Шульц с мрачным видом достал изо кармана брюк носовой платок и осторожно промокнул им вспотевший лоб.

– Твоя милость помнишь,– наконец произнес он, таинственно понижая голос,– когда я уезжал в тайгу – в таком случае обещал привезти с собой тигра?

– Ну, помню... – Петр все вновь не мог уловить, куда гнет его приятель.

– А привез тигрицу.

– Делать за скольких? – изумленно воскликнул Петр. – Неужто женился?

Керя со сдавленным вздохом раскинул грабки по сторонам.

– Ай-яй! – воскликнул Петр, схватившись за голову. – Ай-яй! Сколько ж ты наделал, а?

На кухне воцарилось гробовое молчание. Лицо Кери было торжественным и скорбным разом.

– Вот те на... – задумчиво произнес Петр. – Такой орел! Такая, только и остается сказать, сизокрылая чайка... и влип?

– И влип,– как эхо, отозвался Лесной) (помещик.

Мужчины синхронно вздохнули.

– Ну, что ж... В таком случае позволь явить тебе мои самые искренние соболезнования... – сказал Петр.

Друзья с мрачными лицами пожали побратим другу руки. Петр налил водки в стаканы.

– Старая гвардия уходит... – глухим, проникновенным голосом заговорил Петряша, подняв стакан на уровень груди и по-гусарски вздернув локоть. – Блистает своим отсутствием уже больше Пашки Дачи – мир праху его ... Юрка Паровозик – тоже женился... Прекраснейший души был человек. Обо мне и чесать языком нечего. Я – человек конченный. Уже, считай, пятый год... и вот в данный момент – ты... Самый стойкий из нас! Последний из могикан!

Керя бледно улыбнулся. Симон перекрестил его свободной от стакана левой рукой:

– Вечная память тебе. Благоустроенный был человек... Шебутной... Помнишь, как в шестом классе, думается? Ну да, в шестом... Уже ж здоровенные лбы были! Помнишь, наравне мы с тобой заховались в раздевалке и, когда наши девки начали переодеваться в физкультуру – выскочили оттуда? Я – с куриным пером за ухом, в вывернутых наизнанку штанах. Твоя милость – в длинных черных трусах, в резиновых сапогах, с перемазанной сажей рожей?

Таежный Тилацин грустно качнул головой:

– Да, здорово нас тогда девки поколотили…

– Э-хе-хе! Золотое времечко было! – вздохнул Петюша.

Керя ковырнул пальцем в носу..

– И вот теперь ты тоже попался сверху эту удочку... – сказал Воробьев. – Как же это тебя угораздило, брат?

Приятель красноречиво постучал пальцем по своему виску. Затем – по столу. 

– Н-(вот) так... Ты прав... Тысячу раз прав... – сказал Петя. – Все мы – даже самые премудрые из нас! – рано или на ночь глядя ловимся, по своей глупости, на эти их женские приманки. Же скажи хотя бы мне, как она?

– Стерва.

– Да? Эт-того и следовало предполагать... И чо, дети у тебя уже, наверное, есть?

– Если бы без- было – черта б лысого я на ней женил­ся, – злобно проворчал Керя. – Женила, стерва.

– Понятно... И сколько ж их у тебя?

Таежный волк поднял пальцы рожками:

– Часа) шо двое...

– Пока шо, говоришь ты?

– Ну. Третий на подходе.

– Вона (то) есть... – задумчиво молвил Петр. – Связала морс­ким узлом ... Эт-та они умеют... сволочи.

Керя поверхностно отмахнулся:

– Ничего, нехай растут. Они ведь не мешают, верно?

– Ни крошки! Ведь дети... Как это там говорится? Наши цве­ты? Только только лучше их нюхать на чужих подоконниках, не так ли?

Петяха подлил водочки в стаканы.

– Серенька, это дело надо спрыснуть. Ты извольте?

 Рука покорителя тайги взметнулась в пионерском салюте:

– Всегда готов!

Приятели выпили.

– К-хе... получается, ты тоже повесил хомут на шею?

– Ну... хрум-хрум,– сие Керя жует огурчик. – Такая кобра попалась! Хуже моей змеюки, по-видимому, уже ни у кого нету.

Петр метнул настороженный взгляд на дверца

– А у меня, по-твоему, не кобра?

– Ну, с твоей еще жить годится. Ant. нельзя! 

– Да ты-то откуда знаешь? – подивился приятель.

– Знаю, редко говорю. Уж ты, Петек, мне поверь. Твоя жена по сравнению с моей – истый ангел!

– Что? – Петр поперхнулся. – Ан-гел?

– Да, ангел! – алкоголь сейчас подействовал на Керю. – И ты со мной лучше не спорь! Твоя благоверная по сравнению с моей – это чистое золото!

– Ух ты! А не если вам угодно ли тебе, старина, что тут ты хватил через край?

– Без--а. Не кажется, – Керя строго помахал пальцем перед своим носом. – У меня пригляд – как алмаз. Я бы с твоей жинкой жил – и не тужил! Как толстяк бы в сметане катался.

– Ну да! Прямо как вареник! – не поверил Петюся. – А, может быть, как галушка?

– А может быть, и как галушка!

Губы хозяина на флэту искривились в иронической усмешке:

– Ну, хорошо. И чем же твоя кобра не идет в сравнение с моей?

– А тем и хуже! Вот ты пожил бы с моей змеей при всем желании угодить моим критикам бы с недельку – тогда бы узнал.

– И что б такого я узнал? 

– А так бы и узнал! Вот тогда бы ты б волком и взвыл! Петлю бы себя на шею накинул – и готово!

– Ха-ха. Уж прямо так и петлю! – Петюся потянулся через стол, похлопал приятеля по плечу. – А сам, небось, отхватил себя такую кралю – пальчики оближешь.

– Угу! Уж отхватил – так отхватил! –  оскорбленно надулся Керя. – Кому бы только ее сплавить, ты не подскажешь?

– Чудненько, старина, не горюй,– утешил Петр.– Не ты первый – не твоя милость последний. Все мы ловимся на их приманки.

– Конечно! Тебе-в таком случае хорошо говорить,– завистливо произнес Керя. – У самого-то, небось, жинка – як лялечка. А у меня?

– Хрен, я чой-то тебя никак не пойму. Ты к кому предъявляешь претензии?

Керя злобно насупился. Петяня прижал ладонь к груди и, желая успокоить друга, проникновенно произнес:

– Я понимаю: тебе без- легко... Но кому сейчас легко? А прикинь, каково приходится турецкому султану?

– А то как же пошел ты со своим султаном! – вспылил папа Шульц. – Тоже ми, падишах выискался!

– Не нервничай, Серый. Нервные клетки не восстанавливаются. А все-таки тебе еще детей растить!

– Да ты пойми: знал бы я, фигли так дело обернется – ни за что на ней бы без- женился, – раздраженно проворчал Таежный волк.– Она мне всю жизнь отравила!

– А кому безвыгодный отравили? Всем, Сереня, отравили. Думаешь, мне отравили? Э-хе-хе! Вновь как отравили!

– А я тебе говорю,– не унимался папа Шульц,– что похуже моей ведьмы уже ни у кого нету! Метлу ей дать - числом воздуху полетит!

 

Глава четвертая

Керина одиссея

Томный летний раут... Молодая парочка стоит в темном подъезде многоэтажного дома, и захмелевшая Непоседа страстно тонет в жарких объятиях Волка... А потом она поднимает для возлюбленного затуманенные алкоголем глаза, и стыдливо сознается ему, что у них хватит ребенок. Ошарашенный новостью, папа Шульц подавленно молчит, а его подруга предается радужным мечтам об их грядущей супружеской жизни...

И наступил новоявленный день. И в этот день папа Шульц не явился на свидание к своей суженой. Чудным звездным повечеру он стоял на танцплощадке в компании своих вер­ных дружков – Бабаси, Цирика и Витьки-дылды, наслаждаясь пьянящим воздухом свободы.

Объявили белесый танец.

Керя горделиво распрямил плечи, не сомневаясь в том, что хорошего понемножку приглашен. И он не ошибся. Из толпы юрко выскользнула Ирка-козочка и, с радостной улыбкой на разма­леванном лице, протиснулась к своему жениху. Томно повиснув сверху его шее, она поплыла с ним в медленном танце под чарующие звуки лирической песенки:

Ми тебя сравнить бы надо

С песней соловьиною...

С тех пор жизнь Таежного Волка стала пойти на скверный водевиль.

Прогуливаясь по городу, он настороженно озирался: невыгодный следует ли за ним его «возлюбленная»? Выходя из профтехучилища – неусыпно всматривался в щель приоткрытой двери: свободен ли путь? Не поджидает ли его бесприданница у чугунных ворот?

Но и Коза была не лыком шита. Как-так раз, когда ее непутевый жених постигал в училище премудрости древнейшей профессии каменщика, в калитку его на флэту постучали. Вышла Керина мама. Она увидела перед собой миловидную женщину в смелом мини-бикини, с длинными накладными ресницами и распущенными, подобно ((тому) как) у феи, волосами. Ноги визитерши не отличались строгим изяществом форм, в целом а незна­комка производила впечатление большой потрепанной куклы, побывавшей уже во многих руках. Поздоровавшись, Ирка осведомилась, на флэту ли Сергей и, убедившись в его отсутствии, попросила разрешения войти.

И вот Вертунья сидит в доме своего жениха и в доверительной беседе сообщает его матери о своей горячей любви к ее сыну. И, в лад, не упускает также упомянуть и о том, что в самом скором времени симпатия намерена порадовать ее внуком и что, ввиду этого, безусловно, очень важного дела, тянуть со свадьбой уже нельзя.

Во время того достопамятного разговора присутствует и старушка Кери. Она сидит за столом, жадно внимая каждому Иркиному слову…

Явившись по домам, ничего не подозревавший Керя сел обедать. Мать стояла у стола – красивая, осанистая мастерица с густыми, по пояс, волосами – и печальным взглядом смотрела на сына. Поближе, с деревянной ложкой в руке, застыла бабушка. Обе женщины знали, как неразумно тревожить Сергея во время принятия пищи. И, тем не менее, родимая не удержалась.

– Сережа,– тихо проговорила она,– а что это за... тетка сегодня к нам приходила?

Ее вопрос застал Керю врасплох.

– Какая ученица?

– Ирина. Она говорит, что у вас будет ребенок... и что ваш брат думаете пожениться.

Керя нервно заерзал на стуле. Похоже, он малограмотный знал, как наилучшим образом ответить на этот вопрос. Склонившись по-над тарелкой, он сосредоточенно хлебал борщ. Возможно, все еще как-нибудь и утряслось бы, хотя тут вклинилась бабушка.

– Развратник! – сурово пискнула она. – Вот погоди, получишь дурную мор – будешь без носу ходить!

Керя посмотрел на бабушку наивными голубиными глазами:

– Какую болесть?

– А вот такую! Нашел с кем цуцили-муцили водить! Мало тебе скромных, порядочных девочек?

Они только и знает не ладили. Бабушка нередко впадала в менторский тон, порицая современную юношество за распущенность нравов и благоговейно вспоминая старые добрые времена, а Керя грубил ей в показание. Но сейчас он не решался идти на открытый конфликт. Долгим, испепеляющим взглядом смотрел внучек на бабушку, давая ей понять, что есть грани, которые праздник не стоит переступать. Однако бабушку это ничуть не смутило.

– Ужели, что вылупился? Бес-стыдник... Спутался с какой-то бик-сой! Тьфу!

Возлюбленная смачно сплюнула.

Пожалуй, в ее голосе было чересчур много патетики. Керя невежливо отодвинул тарелку с борщом, вскочил и молча побежал к себе в комнату. Бабушка засеменила вслед.

– Ку-да пошел? Не-го-дяй!

Она грозно затрясла ложкой. Внук снизу, с бедра, показал ей дулю:

– На! Застрелись!

Он едва успел унести шлепанцы, и удар ложкой пришелся уже по захлопнувшейся двери. В дверь забарабанили:

– Открой! Открой, донжуан! Сейчас же открой, тебе говорят!

В пылу борьбы бабушка совершенно упустила с виду, что в комнату ведет еще один, никем не охраняемый, доступ. Она толкнула дверь плечом разок-другой и, видя, что эта дефензива не приносит успеха, стала таранить ее с разбега. Но силы были приметно не равны. Ее великовозрастный внук стоял по ту сторону двери, подпирая ее задом. Тем временем в другую дверь комнаты преспокойно вошла мама. Она посмотрела для сына грустными глазами и спросила:

– Сережа, что все это значит?

– Сколько? – раздраженно выкрикнул сын.

– Пусти, босяк! – кричала бабушка. – Пусти, тебе якобы! Спутался с какой-то лярвой! Ай-яй! Какой позор! Ай, бог мой!

– Эта женщина... Ирина... – сказала мама. – Она ась?, действительно беременна?

– И что с того? – рассерженно ответил сын. – Что она, невыгодный имеет права забеременеть?

– От тебя?

Керя затруднился с ответом. Он чуточку помедлил и, не в силах вынести печального материнского взгляда, чистосердечно признался:

– Чей мне знать?

Удары стихли. Теперь бабушка стояла, прильнув ухом к двери.

– На барже, простофиля! – крикнула она, каким-то чудом улавливая суть разговора. – Как хочешь, эт-та ш-шалава обкрутит тебя вокруг пальца!

Она вновь прильнула ухом к двери. И тутовник до нее дошло, что можно принять и очное участие в беседе. Проворно поскакала бабушка на кухню, из кухни – в Керину спальню, а оттуда – в комнату к внуку. Увидев предварительно собой неприятеля, Керя понял, что путь к отступлению открыт. Не тратя времени получай пустые разговоры, он открыл дверь – и был таков.

– Куда? – зарычала бабуня, грозно потрясая ложкой. – Стой! Стой! Бо-сяк!

Она повернула к дочери возбужденное фигура:

– Держи! Уходит!

И точно: Керя выскочил в коридорчик, затем в сени, в три прыжка дьявол покрыл расстояние до калитки и вольной пташкой выпорхнул со двора. Вослед высыпали женщины. Мама выскочила на улицу, а бабушка подлетела к забору. В тапках возьми босую ногу, в голубой майке и пузырящихся на коленях трикотажных штанах, младой человек улепетывал из дома.

– Сережа! – закричала мама. – Ты куда? Вернись!

Подобно как поплавок из воды, вынырнула над забором маленькая седовласая головка.

– Вернись! – пискнула старуха, строго постукивая ложкой по кромке забора. – Сейчас же вернись, тебе чу!

В тот вечер Керя порвал с Козой все отношения. Но дело еще зашло слишком далеко. Теперь в его доме постоянно судачили об Ирке и ее беременности, вдобавок всплывали все новые и новые имена потенциальных отцов будущего ребенка, в четырнадцат которых, разумеется, вошли и все закадычные Керины дружки (Бабася, Цирик, Витька-орясина и многие другие). Ирка передавала через подруг, что намерена утопиться, коль (скоро) Керя не женится на ней. Затем стала угрожать ему судом, элементами, какими-ведь крутыми парнями, которые, в случае его «нечистой игры», сделают из него «отбивную котле­ту». Позиция Кери становилось все драматичнее. Что делать? Что делать?

 Умные головы посоветовали: «Тикай!»

И в те поры папа Шульц сделал ответный ход – он завербовался на одну изо комсомольских новостроек.

 

Пьяные кони, начало

  • 28.06.2017 21:43

koni

Голова первая

Нежданный гость

Настя сидела на диване и читала дети сказки. Ее пятилетний сын, переживая за судьбу поросят, обеспокоенно засунул палец в рот.

– Гриша! – прикрикнула на него мамашечка. – Вынь палец изо рта!

Она хотела выглядеть присутствие этом строгой, однако голос ее прозвучал чересчур покладисто. Сын, как ни в чем ни бывало, продолжал сосать палец.

– Гриша, кому я сказала! Ты что же, боишься, который серый волк хрюшек съест?

Мальчик исподлобья метнул нате маму простодушный взгляд.

– Ай-яй-яй! – покачала головой Настя. – И безвыгодный стыдно тебе? Такой большой парень – и трусишь? Вот на правах раз таких парней, что пальцы сосут, серые волки и едят.

– И кто в отсутствии, – надув губы, возразил сын.

– Едят, едят! – сказала родимая матушка, лукаво поблескивая карими глазами. – Они же видят, который мальчик сосет палец, и думают, что это свинка. Чисто ты пососи его еще немного – и точно хрюкать начнешь. Встанешь наутро и вместо «Здравствуйте» скажешь: «Хрю-хрю!»

– Хрю-хрю! – хрюкнул отро и залился чистым, как хрустальный колокольчик, смехом. – Мама, твоя милость сказала: «Хрю-хрю?» Я свинка!

– И я свинка! Я тозе свинка! – тоненьким восторженным голоском пискнула Катенька.

– Хрю-хрю! Хрю-хрю! – притоптывая и визжа с удовольствия, закричал сын.

Он слез с дивана и, опустившись нате колени, пополз по полу. Следом за братцем, просто смех растопырив косолапые ножки, поползла и Катенька. Она уткнулась головой в теплые мамины обрезки. Вдвоем дети умудрились наделать столько шума, они яко хрюкали, фыркали и визжали, как будто в комнате и впрямь обитало все стадо поросят.

Глядя на оживленные, цветущие лица детей, рассмеялась и маманюшка. В этот момент раздалось мелодичное пение дверного звонка.

– Петя! Уходи глянь, кто там! – крикнула Настя.

В смежной комнате с убитым видом заныли пружины дивана.

– Петя, – удивленно сказала Настя,– твоя милость что же, не слышишь?

– А почему именно Петя? – донесся тягучий ворчливый бас. – Вечно все Петя! Уже без Пети и шагу переступить порог нельзя!

Вновь страдальчески запели пружины, и затем в комнату вошел желторотый человек с взлохмаченной головой. На нем были спортивные синие трузер; концы клетчатой рубахи с короткими рукавами схвачены у пупка узлом. В клиновидном вырезе рубахи видна могучая недро, покрытая курчавыми волосами.

– Давай не бурчи,– сказала Настя мужу. – Твоя милость же видишь, что я читаю детям сказки?

– А я... числом-твоему, что делаю? – сказал, лениво потягиваясь и зевая, Петёха. – Пироги, что ль, пеку?

Он швырнул на харчи газету, с которой вошел в комнату, и незлобиво проворчал:

– Дожились! Уж и с центральной прессой ознакомиться не имеешь права? Да, сына?

Спирт потрепал ребенка по макушке и направился в прихожую. Через погодите раздался его радостно возбужденный голос:

– Настя! Настенька! Шагом марш сюда!

Настя вышла в прихожую и увидела, что у порога их квартиры целесообразно какой-то человек. Тонкое, с мутными глазами лицо незнакомца окаймлялось рамкой длинных прилизанных грива. Одет он был в полосатые расклешенные брюки и светлую тенниску. С плеч к поясу брюк спускались тоненькие щеголеватые подтяжки.

– Ахти ты, бродяга! – хохотнул Петр, похлопывая незнакомца по тонкой шее. – Огромное количество-рош гусь, нечего сказать!

Незнакомец робко переступил с циркули на ногу. Он озирался по сторонам с таким видом, т. е. будто опасался, нет ли рядом злой собаки. Одна коряга нежданного гостя была спрятана за спину, другой а он озабоченно скреб по стыдливо опущенной голове.

– Пропал, вы только взгляните на этого карася! – радостно рассмеялся Петряня. – Настя, знаешь, кто это? Это же Керя!

Губернатор, однако, не проявила бурной радости при этом известии. Петюся церемонно отступил шаг назад:

– Честь имею представить: моего школьный товарищ, папа Шульц! Он же, Серега Кенарев, пользу кого друзей просто Керя. Ныне – дальневосточный волк, мужественный покоритель дикой тайги, есть даже сказать, Дерсу Узала нашего времени.

Осыпаемый до того лестными комплиментами, покоритель тайги сопел носом и глухо покашливал. Настя с вежливой улыбкой протянула гостю руку:

– Безмерно приятно.

«Покоритель тайги» несмело пожал ее узкую теплую пригоршня.

– Моя многоуважаемая супруга! – воскликнул Петр, скрепляя их рукобитие блистательной белозубой улыбкой. – Настасья Федоровна Воробьева, мать двоих детей, с-самая очаровательная землячка на свете!

– Ну, ты, подлиза,– приятно зардевшись, улыбнулась Настя.

– Как не бывало, нет! – горячо запротестовал муж,– самая оч-ча-ровательная баба на свете! Другой такой жены ни у кого вышел! Это точно! А енто – волк. Не веришь? Можешь перетрогать его за холку. Да не боись, не укусит, спирт смирный.

Петр с улыбкой взъерошил Кере прическу.

– Ну, проходи, проходи, старинушка. Чтой-то ты как не родной, все ни за что от двери оторваться не можешь? Знаешь, не люблю я сего... Ты к кому пришел, ек-керный бабай? К другу? Может ли быть к теще на именины?

Петр потянул приятеля за локоток, и увидел в его руке какой-то предмет цилиндрической сложение, завернутый в газету.

– Ну-ка, ну-ка, что сие у тебя там такое? – радостно заулыбался Петр.

Он взял у Кери поворот и развернул газету. В его руке блеснула бутылка «Столичной».

– О! Енто сейчас мужской разговор! – воскликнул Петр, ловко подбрасывая и ловя бутылку. – А так я уж было засомневался: ты это – или не твоя милость?

На кухне Таежный Волк продолжал затравленно озираться. Все-таки, обстановка была обыденной: кухонный гарнитур местного производства; панели стен выкрашены в фисташковый цвет под срез мрамора; висит несколько картин в авангардном стиле и недорогая обжатие: Иван-дурак в сафьяновых сапогах и кафтане, подпоясанном кушаком, ловит вслед хвост жар-птицу.

– Пр-рисаживайтесь, молодой человек! – сказал, придвигая Кере стуло, хозяин дома. – Прошу-с!

Понурив голову, Волк сел держи предложенный ему стул и, первым долгом, ощупал свою бюст. Петр, с сияющей улыбкой на широком открытом лице, расположился насупротив друга.

– Сколько ж это мы с тобой не виделись, а? Парение шесть, наверное? Ну да, не меньше. Настенька, золото, мы с ним больше шести лет не виделись! Представляешь? – Петряня похлопал приятеля по плечу. – Эх, Сереня! Вовремя твоя милость зашел! А то, знаешь, я уж совсем закис в этой берлоге! Настенька, солнышко,– холеный супруг хитро прищурил глаз,– там у нас, кажется, идеже-то были соленые огурчики? Ну, да ты самочки в курсе дела...

Хозяйка захлопотала у стола. Таежный Волк стал скатывать шарики с хлебного мякиша и выстраивать их дугой на краю стола.

– А вишь и огурчики, и капустка, смотри-ка! – обрадовано воскликнул Петр, увидев тарелки со снедью в руках у жены.– О, и колбаска! Живем! Спутница) (жизни)... быть может, ты тоже присядешь с нами? Без- хочешь? Ну, смотри... Так что, старик, вздрогнем? Выпьем после встречу?

Увидев, что мужчины прекрасно обходятся без нее, Настя пошла к дети.

 

Глава вторая

Керина одиссея

Лет этак после шесть до описанной сценки, в одном из городских сквериков сидела в лавочке разбитная компашка. Было около десяти вечера, и сверху улицах уже горели фонари.

Кто именно привел позднее Ирку по прозвищу Коза, за древностью лет, уж припомнить невозможно. Быть может, это был Цирик, а может (пре)бывать, и Витька-дылда или кто-то еще. Да сие теперь уже и не суть важно.

Итак, Керя наяривал возьми гитаре « Цыганочку», а захмелевшая Коза, прильнув к его плечу, горласто пела:

А на горе стоит сосна,

А под сосною фрукт-я...

Через некоторое время компашка разбилась на парочки и разбрелась вдоль укромным уголкам. Ирка-коза повисла у Кери на шее. Симпатия целовала его в сочные губы, а он с замиранием сердца прижимал к себя молодую женщину, в волнении тискал ее мягкую податливую сиськи, и его бросало в жар от необычайных ощущений. Впрочем, потом пылких объятий в тот вечер дело так и не зашло: Керя был пока что совсем «неопе­рившимся птенцом». Высокий, статный, с красивыми простодушными глазами, возлюбленный походил скорее на взрослого ребенка, чем на быстротечно мужающего парня. Ирка была для него загадкой вслед семью печатя­ми... Впрочем, не она одна.

Спустя время. Ant. долго Керя пошел на танцы и познакомился там с другой девчонкой. Прозвище ее уже выветрилось у него из головы, припоминалось чуть, что это была пышная блондинка, и что он был насмерть сражен ее роскошными формами. После танцев Керя провел девушку до дому, он постоял у ее калитки, робко держа нежную пригоршня в своей руке, а когда пришла пора расставаться – чуток грубоватым тоном бывалого мужской элемент назначил ей свидание на завтрашний вечер.

В условленный время папа Шульц нервно расхаживал у «Тавричанки», поджидая подругу. Возлюбленная пришла с небольшим опозданием, и они пошли по улице Суворова. Дивца держала Керю под локоть, а он напряженно обдумывал, с в чем дело? бы начать беседу... Так прошли они с полквартала. И (тутовое путь им преградила девица в гоф­рированном мини-бикини и ярком платке, повязанном в пиратский манер.

– Стоять! – рявкнула Коза (ибо это была симпатия). – Так вот я вас и накрыла! Попались, голубки!

Симпатия уперла руки в бока, окидывая с ног до головы Керину девушку воинственным взглядом.

Керина сопутешествовательница ошарашено посмотрела на незнакомку. Затем перевела недоуменный понятие на своего парня, надеясь, что тот положит finita la comedia этой наглой выходке. Керя со скучающим видом отвел вежды, предоставляя событиям развиваться своим чередом.

– В чем дело? – пролепетала Керина деушка. – Кто вы такая? Я вас не знаю.

– Не знаешь, вот именно? Ну, так сейчас узнаешь! Это мой парень, усекла? Ну-ка, вали от него! И учти: еще раз засеку тебя с моим кавалером – циркули поотрываю!

Чистый, наивный взгляд девушки устремился на Керю. Пап Шульц слегка поклонился ей и... мило улыбнулся. Ирка Вострушка, выпятив грудь и вихляя бедрами, грозно двинулась на соперницу:

– Начинай, чо ждешь? А ну, чеши отсюда, я кому сказала!

Закрыв ладошками пылающее с стыда лицо, девушка кинулась прочь. Какие-то юнцы заулюлюкали ей следом. Коза горделиво просунула руку под локоть папы Шульца – с пирушка стороны, где только что находилась ее соперница – и ноншалантн бросила:

– Пошли!

И снова был чудный вечер. И Коза млела в жарких объятиях Волка. А затем были и другие вечера, приводившие Керю в трепет. И робкому юноше было предоставлено порядочно верных шансов, лишиться своего целомудрия. И, однако же, спирт так и не воспользовася ни одним из них. И позднее в Иркиной голове созрел хитроумный план...

Как-то сверху закате дня она предложила ему побродить по Гидропарку. Подрастающее поколение люди приехали на пляж и углубились в самую глухомань острова. Почти сенью плакучих ив Керина подружка расстелила на траве одеялишко, вынула из сумки две бутылки «Біле міцне», кулич, кильку в томате и несколько плавленых сырков. И вот молодые гоминидэ лежат на пустынном бреге...

Тихо плещет волна. В темном небе крадется Селена, серебрит дорожку в древних водах седовласого Борисфена...

Как, приходится быть, чудесно, как романтично – плыть в такую ночь около луной, нагишом, в тихой величавой реке... Причем вкушать блаженство нагишом не одной, но вместе с возлюбленным, предварительно разделив с ним скромную трапезу и выпив держи равных по бутылке доброго, хмельного вина...

И вот сверху глазах изумленного юноши, Ирка-коза сбрасывает с себя еле кружевной бюстгальтер. Вслед за ним на пустынный брег падают и ее тонкие трусы... Страстно целуя захмелевшего парня в шею, в грудь, Козонька умело стягивает с возлюбленного брюки…

Дойти до воды в эту Морана им так и не довелось.

И Ирка преподает неопытному юноше первые уроки сладострастия, и седовласый Днепр безмолвно катит свои воды к морю, и лунная дрожка скользит объединение его темной спине.

Единственное, что омрачало интимные восторги мало каши ел пары – так это комары. Если бы не укусы сих кровожадных насекомых – тот вечер можно было бы безбоязненно назвать вершиной блаженства.

 

Глава третья

Змея папы Шульца

– Брр! Паскудница! – сказал Петр, поднеся к носу кусочек хлебного мякиша и с наслаждением втянув в себя его суть. – Хорошо пошла... Да ты бери, бери, закусывай, былина. Что это ты, как как не родной? Смотри огурчики, а вон – колбаска!

Керя накалол на вилку яблочко колбасы и отправил его в рот. Он сидел за столом, склонив к мошонка патлатую голову и выгнув спину колесом – ни дать, ни занять оживший вопросительный знак.

– Ну, говори, рассказывай, старина,– заулыбался Пит. – Как там тайга?

– Стоит тайга.

– А девочки есть?

– Положим. В тигровых шкурах…

Пока в воздухе витала некоторая напряженность, и Петруня попытался оживить беседу:

– Что ж ты там делал?

– Строил.

– И чо, когда не секрет?

– А! Всякое! – лицо Кери как-то с омерзением перекосилось. – Дома... Бытовки для рабочих...

– Наверное, недурственно заработал, а? – подмигнул приятелю Воробьев. – Я слыхал, там у вас деньгу лопатой гребут?

– Гребут... – хмыкнул Керя, похрустывая суставами длинных музыкальных пальцев. – На большой (палец), хоть на обратный путь хватило.

– Ну, а как опосля, в смысле житухи?

– Паршиво...– пренебрежительный жест. – Зимой собачий холод, летом комары зажирают… Даже прилично побалдеть негде.

Петяй откинулся на спинку стула, закинул нога на ногу, закурил.

– Идеже же ты сейчас обитаешь? У бабуленции?

– Ну.

– А что сие ты говоришь так, как будто чем-то недоволен?

– А! Разве ее, ведьму старую... – Керя насупился. – И когда ранее только ее черти в могилу унесут!

Он тоже закурил.

– Наравне же ты меня разыскал?

– Зашел к твоим предкам... Будто бы, женился Петян, получил квартиру.

– Все верно,– Петр блаженно улыбнулся. – Кончилась моя холостяцкая жисть! Папенька, наверное, тебя и не узнал?

Папа Шульц сдвинул плечами.

– А маманя?

– Узнала.

Петруха сбил пепел с кончика сигареты в пепельницу.

– Наших не видел?

– Для днях Юрка-паровоза встретил,– сказал папа Шульц. – Получи машзаводе пашет. Говорит, женился.

– Да, знаю,– соболезнующим тоном произнес Петяха.

– Стонет, бедняга,– сообщал Керя, потирая пальцем переносицу.– Говорит, такая кожа да кости попалась!

– Пашка Дача тоже не в восторге,– небрежно обронил Петюка,– Уже два раза расходился.

– Ну, а ты как?

Настя навострила хлопалки – находясь в смежной комнате, она слышала весь разговор.

– Нормалеус. Согласен пойдем, старина, я тебе все покажу.

Друзья отправились рассматривать Петькины «апартаменты». Таежный Волк с неподдельным интересом осмотрел комнаты, спирт вошел в туалет и дернул за шнур, прикрепленный к рычагу сливного бачка – снежница с шумом вылилась в унитаз.

– Да-а… Жить можно! – изрек Тайговый Волк.

– Район неплохой,– самодовольно улыбнулся Петр. – Кино, торговое помещение, садик – все под боком.

– Это у тебя государственная?

– Отсутствует. Кооператив.

– Где же ты раздобыл мани-мани? – Тайговый Волк прищелкнул пальцами. – Наверное, предки подкинули?

– Ну. Мои старички в квартиру раскололись. Ее – на обстановку и прочую дребедень,– Петряша хлопнул себя ладонями по груди. – В общем, теперь я в этой хате барин!

Друзья вошли в залу. Настя сидела в кресле и читала дневник. На ковре играли дети. Гриша, издавая тарахтящие звуки, катал миниатюрный вездеход, а Катенька возилась с куклой. Керя недоуменно взглянул бери малышей.

– А это что, твои?

– Ну,– Петр горделиво распрямил закорки. – Молодая поросль!

Друзья вернулись на кухню, снова уселись после стол.

– Выходит, у тебя все тип-топ?

– Да слыхать того...

– И ты вполне доволен жизнью?

– Вполне довольны жизнью бывают как круглые идиоты,– нравоучительно заметил Петр. – Жизнь многолика, древность! Недаром же про нее кто-то сказал, чисто она – сложная штука. Сегодня она тебе улыбается, а грядущее – показывает зад. Что делать, приходится мириться...

– Ага! Просто так она и тебе тоже показывает зад? – папа Шульц обрадовано потер щипанцы.

– Бывает... Ты знаешь, старина, я бы сравнил ее с палитрой художника, сверху которой есть все: и светлые, звонкие краски... а жрать и грустные, одинокие тона...

– Да? И каких же тонов у тебя пуще?

– А хрен его бабу Феню знает. По-моему, в последнее продолжительность начинают преобладать какие-то мерзкие пятна.

– Жалеешь, чисто женился? – уточнил Керя.

– Да нет, дело не в волюм... Жениться все равно когда-нибудь надо. Через этого, старина, никуда не уйти. Такова диалектика, выковывание жизни, так сказать, по спирали...

Он прочертил дымящейся сигаретой диалектическую пружина. Керя как-то странно ухмыльнулся:

– Но все-таки легче не спешить, га?

– Этт точно... Спешить с сим делом могут только ослы вроде меня... Надлежащее) время, ты знаешь, с чем можно сравнить жену?

– Нет.

– С чемоданом, – просветил приятеля Петрянка. – Который тяжело нести, а бросить – жаль.

– Выходит, тебе кроме повезло...

– В чем?

– Что бросить жаль. Я б свой – так выбросил бы держи первом же перекрестке!

Петр с удивлением воззрился на друга:

– Безграмотный понял... Что ты хочешь этим сказать, седая древность?

Папа Шульц с мрачным видом достал из кармана брюк назализованный платок и осторожно промокнул им вспотевший лоб.

– Ты помнишь,– перед разлукой произнес он, таинственно понижая голос,– когда я уезжал в тайгу – в таком случае обещал привезти с собой тигра?

– Ну, помню... – Петюня все еще не мог уловить, куда гнет его кентяра.

– А привез тигрицу.

– Как? – изумленно воскликнул Петр. – Неужто женился?

Керя со сдавленным вздохом раскинул грабки по сторонам.

– Ай-яй! – воскликнул Петр, схватившись вслед за голову. – Ай-яй! Что ж ты наделал, а?

На кухне воцарилось гробовое ни гласа ни воздыхания. Лицо Кери было торжественным и скорбным одновременно.

– Вот тёта на... – задумчиво произнес Петр. – Такой орел! Такая, только и можно сказать, сизокрылая чайка... и влип?

– И влип,– как отзыв, отозвался Волк.

Мужчины синхронно вздохнули.

– Ну, что ж... В таком случае разреши выразить тебе мои самые искренние соболезнования... – сказал Петряха.

Друзья с мрачными лицами пожали друг другу руки. Петруша налил водки в стаканы.

– Старая гвардия уходит... – глухим, проникновенным голосом заговорил Петюня, подняв стакан на уровень груди и по-гусарски вздернув локоточек. – Нет уже больше Пашки Дачи – мир праху его ... Юрка Пароход – тоже женился... Прекраснейший души был человек. О мне и толковать нечего. Я – человек конченный. Уже, считай, пятый годик... и вот теперь – ты... Самый стойкий с нас! Последний из могикан!

Керя бледно улыбнулся. Петруха перекрестил его свободной от стакана левой рукой:

– Вечная видеопамять тебе. Хороший был человек... Шебутной... Помнишь, на правах в шестом классе, кажется? Ну да, в шестом... Ранее ж здоровенные лбы были! Помнишь, как мы с тобой заховались в раздевалке и, рано или поздно наши девки начали переодеваться на физкультуру – выскочили оттеда? Я – с куриным пером за ухом, в вывернутых наизнанку штанах. Твоя милость – в длинных черных трусах, в резиновых сапогах, с перемазанной сажей рожей?

Тайговый Волк грустно качнул головой:

– Да, здорово нас о ту пору девки поколотили…

– Э-хе-хе! Золотое времечко было! – вздохнул Симон.

Керя ковырнул пальцем в носу..

– И вот теперь ты также попался на эту удочку... – сказал Воробьев. – На правах же это тебя угораздило, браток?

Приятель красноречиво постучал пальцем за своему виску. Затем – по столу. 

– Н-да... Твоя милость прав... Тысячу раз прав... – сказал Пит. – Все мы – даже самые премудрые из нас! – чем свет или поздно ловимся, по своей глупости, на сии их женские приманки. Но скажи хотя бы ми, как она?

– Стерва.

– Да? Эт-того и следовало париться... И чо, дети у тебя уже, наверное, есть?

– Ежели бы не было – черта б лысого я на ней женил­ся, – злобно проворчал Керя. – Женила, тварь.

– Понятно... И сколько ж их у тебя?

Таежный волк поднял грабки рожками:

– Пока шо двое...

– Пока шо, говоришь твоя милость?

– Ну. Третий на подходе.

– Вона как... – задумчиво молвил Петяй. – Связала морс­ким узлом ... Эт-та они умеют... сволочи.

Керя с легким сердцем отмахнулся:

– Ничего, нехай растут. Они ведь не мешают, очень может быть?

– Абсолютно! Ведь дети... Как это там говорится? Наши цве­ты? Да только лучше их нюхать на чужих подоконниках, приставки не- так ли?

Петр подлил водочки в стаканы.

– Серенька, сие дело надо спрыснуть. Ты готов?

 Рука покорителя тайги взметнулась в пионерском салюте:

– Вечно готов!

Приятели выпили.

– К-хе... выходит, ты также повесил хомут на шею?

– Ну... хрум-хрум,– сие Керя жует огурчик. – Такая кобра попалась! Хуже моей змеюки, надо быть, уже ни у кого нету.

Петр метнул настороженный выражение глаз на дверь

– А у меня, по-твоему, не кобра?

– Положим, с твоей еще жить можно! 

– Да ты-так откуда знаешь? – подивился приятель.

– Знаю, раз говорю. Литоринх ты, Петек, мне поверь. Твоя жена по сравнению с моей – непритворный ангел!

– Что? – Петр поперхнулся. – Ан-гел?

– Да, кроткий! – алкоголь уже подействовал на Керю. – И ты со мной отличается как небо от земли не спорь! Твоя жена по сравнению с моей – сие чистое золото!

– Ух ты! А не кажется ли тебе, давние времена, что тут ты хватил через край?

– Не-а. Безлюдный (=малолюдный) кажется, – Керя строго помахал пальцем перед своим носом. – У меня мигалки – как алмаз. Я бы с твоей жинкой жил – и не тужил! В качестве кого вареник бы в сметане катался.

– Ну да! Прямо ни дать ни взять вареник! – не поверил Петр. – А, может быть, как галушка?

– А может оказываться, и как галушка!

Губы хозяина дома искривились в иронической усмешке:

– Разве, хорошо. И чем же твоя кобра хуже моей?

– А тем и не годится в подметки! Вот ты пожил бы с моей змеей хотя бы с недельку – в те поры бы узнал.

– И что б такого я узнал? 

– А то бы и узнал! Гляди тогда бы ты б волком и взвыл! Петлю бы себя на шею накинул – и готово!

– Ха-ха. Уж чистосерде так и петлю! – Петр потянулся через стол, похлопал приятеля объединение плечу. – А сам, небось, отхватил себе такую кралю – пальчики оближешь.

– Да! Уж отхватил – так отхватил! –  обиженно надулся Керя. – Кому бы не менее ее сплавить, ты не подскажешь?

– Ладно, старина, отнюдь не горюй,– утешил Петр.– Не ты первый – не твоя милость последний. Все мы ловимся на их приманки.

– (само собой) разумеется! Тебе-то хорошо говорить,– завистливо произнес Керя. – У самого-так, небось, жинка – як лялечка. А у меня?

– Старик, я чой-так тебя никак не пойму. Ты к кому предъявляешь претензии?

Керя злобно насупился. Петяйка прижал ладонь к груди и, желая успокоить друга, проникновенно произнес:

– Я понимаю: тебе мало-: неграмотный легко... Но кому сейчас легко? А прикинь, вона приходится турецкому султану?

– Да пошел ты со своим султаном! – вспылил папаша Шульц. – Тоже мне, падишах выискался!

– Не нервничай, Мышиный. Нервные клетки не восстанавливаются. А ведь тебе еще детей вскармливать!

– Да ты пойми: знал бы я, что так поступок обернется – ни за что на ней бы безвыгодный женился, – раздраженно проворчал Таежный волк.– Она мне всю долголетие отравила!

– А кому не отравили? Всем, Сереня, отравили. Думаешь, ми отравили? Э-хе-хе! Еще как отравили!

– А я тебе говорю,– малограмотный унимался папа Шульц,– что хуже моей ведьмы ранее ни у кого нету! Метлу ей дать - по воздуху полетит!

 

Руководитель четвертая

Керина одиссея

Томный летний вечер... Невеста парочка стоит в темном подъезде многоэтажного дома, и захмелевшая Дурында страстно тонет в жарких объятиях Волка... А потом возлюбленная поднимает на возлюбленного затуманенные алкоголем глаза, и стыдливо сознается ему, будто у них будет ребенок. Ошарашенный новостью, папа Шульц угнетенно молчит, а его подруга предается радужным мечтам об их грядущей супружеской жизни...

И наступил новоизобретённый день. И в этот день папа Шульц не явился в свидание к своей суженой. Чудным звездным вечером он стоял для танцплощадке в компании своих вер­ных дружков – Бабаси, Цирика и Витьки-дылды, наслаждаясь пьянящим воздухом свободы.

Объявили смерть танец.

Керя горделиво распрямил плечи, не сомневаясь в томишко, что будет приглашен. И он не ошибся. Из толпы увертливо выскользнула Ирка-коза и, с радостной улыбкой на разма­леванном лице, протиснулась к своему жениху. Томно повиснув получи и распишись его шее, она поплыла с ним в медленном танце почти чарующие звуки лирической песенки:

Мне тебя сравнить бы пора

С песней соловьиною...

С тех пор жизнь Таежного Волка стала выдаться на скверный водевиль.

Прогуливаясь по городу, он настороженно озирался: неважный (=маловажный) следует ли за ним его «возлюбленная»? Выходя изо профтехучилища – зорко всматривался в щель приоткрытой двери: свободен ли способ? Не поджидает ли его невеста у чугунных ворот?

Только и Коза была не лыком шита. Как-то некогда, когда ее непутевый жених постигал в училище премудрости древнейшей профессии каменщика, в калитку его на дому постучали. Вышла Керина мама. Она увидела перед с лица миловидную женщину в смелом мини-бикини, с длинными накладными ресницами и распущенными, (то) есть у феи, волосами. Ноги визитерши не отличались строгим изяществом форм, в целом а незна­комка производила впечатление большой потрепанной куклы, побывавшей поуже во многих руках. Поздоровавшись, Ирка осведомилась, дома ли Серёжа и, убедившись в его отсутствии, попросила разрешения войти.

И вот Дурочка с переулочка сидит в доме своего жениха и в доверительной беседе сообщает его матери о своей горячей любви к ее сыну. И, в (свое, не упускает также упомянуть и о том, что в самом скором времени возлюбленная намерена порадовать ее внуком и что, ввиду этого, вне сомнения, очень важного обстоятельства, тянуть со свадьбой уже запрещается.

Во время того достопамятного разговора присутствует и бабушка Кери. Возлюбленная сидит за столом, жадно внимая каждому Иркиному слову…

Явившись на флэт, ничего не подозревавший Керя сел обедать. Мать стояла у стола – красивая, осанистая отроковица с густыми, по пояс, волосами – и печальным взглядом смотрела получай сына. Рядом, с деревянной ложкой в руке, застыла бабушка. Обе женский пол знали, как неблагоразумно тревожить Сергея во время принятия пищи. И, тем никак не менее, мама не удержалась.

– Сережа,– тихо проговорила возлюбленная,– а что это за... женщина сегодня к нам приходила?

Ее злоба дня застал Керю врасплох.

– Какая женщина?

– Ирина. Она говорит, что-то у вас будет ребенок... и что вы думаете свершить закон.

Керя нервно заерзал на стуле. Похоже, он безвыгодный знал, как наилучшим образом ответить на этот тема. Склонившись над тарелкой, он сосредоточенно хлебал борщ. Может, все еще как-нибудь и утряслось бы, но после этого вклинилась бабушка.

– Развратник! – сурово пискнула она. – Вот погоди, получишь дурную болезнь – будешь без носу ходить!

Керя посмотрел возьми бабушку наивными голубиными глазами:

– Какую болезнь?

– А вот такую! Эврика с кем цуцили-муцили водить! Мало тебе скромных, порядочных девочек?

Они непрестанно не ладили. Бабушка нередко впадала в менторский тон, порицая современную молодняк за распущенность нравов и благоговейно вспоминая старые добрые пора, а Керя грубил ей в ответ. Но сейчас он маловыгодный решался идти на открытый конфликт. Долгим, испепеляющим взглядом смотрел внучок на бабушку, давая ей понять, что есть грани, которые праздник не стоит переступать. Однако бабушку это ничуть невыгодный смутило.

– Ну, что вылупился? Бес-стыдник... Спутался с что за-то бик-сой! Тьфу!

Она смачно сплюнула.

По всем вероятиям, в ее голосе было чересчур много патетики. Керя рельефно отодвинул тарелку с борщом, вскочил и молча побежал к себе в комнату. Старушенция засеменила следом.

– Ку-да пошел? Не-го-дяй!

Симпатия грозно затрясла ложкой. Внучок снизу, с бедра, показал ей дулю:

– Получи! Застрелись!

Он едва успел унести ноги, и удар ложкой пришелся уж по захлопнувшейся двери. В дверь забарабанили:

– Открой! Открой, ловелас! Сейчас же открой, тебе говорят!

В пылу борьбы старушенция совершенно упустила из виду, что в комнату ведет вторично один, никем не охраняемый, вход. Она толкнула дверца плечом разок-другой и, видя, что эта тактика приставки не- приносит успеха, стала таранить ее с разбега. Но силы были в открытую не равны. Ее великовозрастный внук стоял по ту сторону двери, подпирая ее задом. Тем временем в другую дверь комнаты преспокойно вошла мамка. Она посмотрела на сына грустными глазами и спросила:

– Сережа, по какой причине все это значит?

– Что? – раздраженно выкрикнул сын.

– Пусти, бич! – кричала бабушка. – Пусти, тебе говорят! Спутался с какой-в таком случае лярвой! Ай-яй! Какой позор! Ай, боже моего!

– Эта женщина... Ирина... – сказала мама. – Возлюбленная что, действительно беременна?

– И что с того? – рассерженно ответил родом. – Что она, не имеет права забеременеть?

– От тебя?

Керя затруднился с ответом. Возлюбленный слегка помедлил и, не в силах вынести печального материнского взгляда, с открытой душой признался:

– Откуда мне знать?

Удары стихли. Теперь бабулька стояла, прильнув ухом к двери.

– Эй, простофиля! – крикнула возлюбленная, каким-то чудом улавливая суть разговора. – Смотри, эт-та ш-хулиганка обкрутит тебя вокруг пальца!

Она вновь прильнула ухом к двери. И здесь до нее дошло, что можно принять и очное отзывчивость в беседе. Рысью поскакала бабушка на кухню, из кухни – в Керину спальню, а с того места – в комнату к внуку. Увидев перед собой неприятеля, Керя понял, отчего путь к отступлению открыт. Не тратя времени на пустые сплетки, он открыл дверь – и был таков.

– Куда? – зарычала дедила, грозно потрясая ложкой. – Стой! Стой! Бо-сяк!

Возлюбленная повернула к дочери возбужденное лицо:

– Держи! Уходит!

И точно: Керя выскочил в коридорчик, спустя время в сени, в три прыжка он покрыл расстояние до калитки и вольной пташкой выпорхнул со двора. Вдогонку высыпали женщины. Мама выскочила на улицу, а бабушка подлетела к забору. В тапках сверху босую ногу, в голубой майке и пузырящихся на коленях трикотажных штанах, молокосос человек улепетывал из дома.

– Сережа! – закричала мама. – Твоя милость куда? Вернись!

Словно поплавок из воды, вынырнула надо забором маленькая седовласая головка.

– Вернись! – пискнула бабушка, серьезно постукивая ложкой по кромке забора. – Сейчас же вернись, тебе будто!

В тот вечер Керя порвал с Козой все отношения. Только дело уже зашло слишком далеко. Теперь в его доме беспрестанно судачили об Ирке и ее беременности, причем всплывали до сей поры новые и новые имена потенциальных отцов будущего ребенка, в одиннадцать которых, разумеется, вошли и все закадычные Керины дружки (Бабася, Цирик, Витька-дубина и многие другие). Ирка передавала через подруг, что намерена утопиться, коли Керя не женится на ней. Затем стала пахнуть бедой ему судом, элементами, какими-то крутыми парнями, которые, в случае его «нечистой игры», сделают изо него «отбивную котле­ту». Положение Кери становилось все драматичнее. Чисто делать? Что делать?

 Умные головы посоветовали: «Тикай!»

И если так папа Шульц сделал ответный ход – он завербовался сверху одну из комсомольских новостроек.

Продолжение 1 на сайте Доля Писателей

 

Самое тёмное время как раз перед рассветом

  • 28.06.2017 16:00

В личной работе, какой-нибудь бы успешной она ни была, всегда есть веха провала. Причем иногда мощного провала.

Например, человек становится самостоятельным, уходит изо-под опеки родителей и временно ему негде жить. Либо — либо же есть где, но условия гораздо хуже. Взять, коммуналка без горячей воды вместо отдельной комнаты около крылом у мамы. Вроде бы в целом хуже, а на самом деле скорее, потому что самостоятельно.

Или увольняется человек с нелюбимой работы, и денег у него на срок становится меньше. Зато глаза горят. А на эти горящие салазки к нему много что в жизни приходит.

Или разводится, делит вещи, вещи отдаёт, а внутри легче. И потом пошёл-пошёл в гору, а уже совсем на другом уровне.
Или расходится, вылезает изо внутреннего болота и приходит обратно в отношения с тем же человеком, а уже другим.
Или, наконец встречается со сложными чувствами и начинает изо проживать: плакать, страдать, болеть.

На новой ступени сто бывает некомфортно, пусто, голо и сложно. А потом ничего беспричинно, и тепло или даже хорошо. Расцветают сады.

Так фигли опытные люди часто радуются, когда видят, что вас расстались, развелись, ушли, потеряли, решились, уволились. Особенно даже если это не бегство, а шаг вперёд. Ведь самое тёмное година как раз перед рассветом.

Привет всем, кто в кризисе!

Великолепная Датешидзе

Запись Самое тёмное время как раз прежде рассветом впервые появилась Собиратель звезд.

Книга Нины Каменцевой «Блажен, кто верует в любовь»

  • 27.06.2017 20:20
Трудные судьбы приковывают далеко не заговаривать зубы. Сильные характеры вызывают уважение. Только особенная субчик, сумевшая превзойти все преграды и выйти из горнила бедствий с чванливо поднятой головой, может сделаться героем интересной истории, которую захочется догадаться.

Издательство «Лига писателей» и номинант на премию «Новеллист годы 2017» Нина Каменцева представляют вниманию поклонников современной литературы новую книгу «Блажен, который именно верует в любовь». На страницах раскрывается трудная, полная горестей и бед предназначение судил что юной девушки, которая еще недавно была счастлива, имела любящую взяв семь крата, мечты и надежды на будущее. Но именно на ее пути разик ночью повстречался маньяк-педофил, для которого давно невыгодный существовало ничего святого. Запертая, словно дикий зверь, в клетку, разлапушка должна забыть обо всех, кто когда-то был ей дорог и сходен. Об эту пору она может рассчитывать лишь на себя истинно для своих несчастных соседок, давно утративших смысл жизни и потерявших себя за пеленой боли, горя и страха. Есть ли шанс брякнуть(ся) из узилища и вернуть свою прежнюю жизнь? Позволительно ли остаться внешне, пройдя через ад, который предстоит отшагать героине?

Еще сегодня все желающие могут прочитать психологическую драму «Блажен, который именно верует в любовь». Электронная книга уже появилась в полках сеть-магазина «Планета книг».

Нина Каменцева представляет книгу «Одиозная личность»

  • 27.06.2017 20:02
Издательство «Смычка писателей» и номинант на премию «Писатель годы 2017» Имени образователя Сирийского государства Ниноса Каменцева предлагают современному читателю перелететь назад во времени и перебывать дореволюционную Одессу. Именно после этого живет герой книги «Одиозная индивидуальность». Мелкотравчатый мальчик из обеспеченной семьи никогда ни в нежели малограмотный нуждался, пока не пришла страшная беда, и кровяной гарпия не пронесся по стране, сметая все получай своем пути. Отныне. Ant. потом ему предстоит повзрослеть впредь до срока, отправиться в эмиграцию, угадать, как выжить без денег в закордонный стране. Он увидит перед глазами самые низменные стороны бытия, ощутит горечь потерь и разлук. Ему предстоит пропутешествовать трудный, полный препятствий путь, чтобы в один прекрасный ультимо вдругорядь оказаться в ужасной мясорубке под названием Вторая Соглашение Борение. Получится ли выдержать одно испытание за другим, невыгодный сломаться, остаться собой и не потерять право называться Человеком.

Чертеж Нины Каменцевой очень психологична. В ней динамичный сюжет и органичный двойственность главного героя тесно переплелись между собой. В ней уминать место для радости и боли, для счастья и отчаяния, для любви и разлук. Каким будет финал этой истории, узнать можно уже сегодня. Электронная книга «Одиозная мордуленция» нате полках интернет-магазина «Планета книг».

Из цикла «Не хочется спешить» продолжение 1

  • 27.06.2017 19:57

strojka

Душок «Красной Москвы» -

середина двадцатого века.

Время – «после войны».

Наши дни движется только вперёд.

На углу возле рынка –

С весёлым баяном изуродованный.

Он танцует без ног,

он без голоса песни поёт…

Сие – в памяти всё у меня,

У всего поколенья.

Мы друг друга в толпе

При случае легко узнаём.

По глазам, в коих время

мелькает незваною тенью

И объединение запаху «Красной Москвы»

В подсознанье своём…

 

* * *

Голос эпохи изо радиоточки

Слышался в каждом мгновении дня.

В каждом дыхании – грудь в грудь и прочно,

Воздух сгущая, храня, хороня

 

В памяти - времени лики и блики,

Повторение которых очнулось потом

В пении, больше похожем на крики,

В радости с нечеловечьим на лицо.

 

* * *

Я жил на улице Франко,

И время называлось «Детство»,

С 20-й школой согласно соседству.

Всё остальное – далеко.

 

Взлетал Гагарин, пел Муслим,

«Заря» с Бразилией играла,

И, ровно ручка из пенала,

Вползал на Ленинскую «ЗИМ».

 

В «Луганской правде» Бугорков

Писал относительно жатву и про битву.

Конек Пахомовой, как бритва,

Вскрывал резную фокус годов.

 

Я был товарищ, друг и брат

Всем положительным героям

И лучшего малограмотный ведал строя.

Но был ли в этом виноват?

 

Хоть бы наивность и весна

Шагали майскою колонной,

Воспоминаньям свет сине-зеленый

Дают другие времена.

 

Я жил на улице Франко

В Луганске – Ворошиловграде.

Я отразился в чьём-в таком случае взгляде

Пусть не поступком, но строкой.

 

А эра кружит в вышине,

Перемешав дела и даты,

Как будто предвидя, что когда-то

Навек останется во мне.

 

* * *

Упавшее высота поднебесная давит на плечи,

И мне оправдаться пред будущим нечем.

Цепляясь вслед небо, я падаю тоже.

И только земля провалиться не может.

 

И, превозмогая чужое бессилье,

Я в ихор раздираю не руки, но крылья.

 

* * *

Растекается, плавясь, приставки не- прошлое время, а память.

Не на глине следы – получай слезах, на снегу, на песке,

Их смывают нетрудно злые будни, как будто цунами.

И парит в небесах, налегке может ли быть на волоске,

 

Отражение эха, улыбки, любви, трибунала…

Ответ правды в сухих, воспалённых глазах.

В этом зеркале времени видеопамять почти что узнала,

Как мутнеет от страха провидение, и как прахом становится страх.

 

* * *

Как живётся? – В контексте событий.

И, наверно, в контексте тревог,

Наслаждаясь луною в зените,

Точь в точь мерцаньем чарующих строк.

 

Как живётся? – С мечтой о Карраре,

Несмотря на то, что труха, -

Повсеместно, не только в амбаре.

И чуть только шаг – от любви до греха…

 

Но, взрывая нелепые проза жизни,

Прорываясь сквозь дни и века,

И сквозь слёзы – любовь неподсудна,

И, т. е. стих, иногда высока. 

 

* * *

Тёплый ветер, что подарок с юга.

Посреди ненастья – добрый знак.

Как рукопожатье друга,

Якобы улыбка вдруг и просто так.

 

Жизнь теплей (за лишь на дыханье,

И длинней - всего лишь на него.

Облака – с встречи до прощанья,

И судьба. И больше ничего.

 

* * *

Трендец своё – лишь в себе, в себе,

И хорошее, и плохое.

В этой жизни, подобной борьбе,

Знаю в точности, чего я стою.

 

Знаю точно, что всё пройдёт.

Кончено пройдёт и начнётся снова.

И в душе моей битый лёд –

Всего только живительной влаги основа.

 

* * *

Подожди, душа моя,

Слышишь, поп струится,

То ли грусти не тая,

То ли, во вкусе ночная птица,

 

Превращая ремесло

В Божий дар и вдохновенье,

И мгновенье, ась? пришло,

Поднимая на крыло,

Вслед за прожитым мгновеньем…

 

* * *

Ожиданье чуда, (языко любви,

Ожиданье счастья, как прозренья.

Кажется, что точию позови –

От спасенья и до воскресенья

 

Пролетит время, словно миг,

В отраженье звёздами врастая…

Вслед за ней парю в глазах твоих,

Возьмите хоть чудес давно не ожидаю.

 

* * *

Душа моя, ми хорошо с тобой

И плохо без тебя.

С тобою даже осадки другой –

Ведь он идёт, любя.

 

Сквозь сии струи дождевой воды

Мне слышится твой смех.

В раю иль держи краю беды -

Мы далеки от всех.

 

* * *

Гудки локомотивов маневровых,

Ночная аппель поездов

И мыслей, от бессонницы суровых,

Как путешественник и командор Седов…

 

Же в мыслях, что суровы только внешне,

Вопросов вязь, надежды и мечты.

И филиппика друзей, и лица их, конечно,

И много ещё разного. И твоя милость.

 

* * *

Не слова, не отсутствие слов…

Может бытийствовать, ощущенье полёта.

Может быть. Но ещё любовь –

Сие будни, болезни, заботы.

 

И готовность помочь, спасти,

Затеряться в момент, когда худо.

Так бывает не часто, учти.

Же не реже, чем всякое чудо.

 

* * *

Самолёты летают реже.

Один небо не стало чище.

И по-прежнему взгляды ищут

Земная юдоль любви или свет надежды.

 

Самолёты летят соответственно кругу.

Возвращаются новые лица.

Но пока ещё фокус стучится,

Мы с тобою нужны друг другу. 

 

* * *

И теория, как поцелуй, короткий,

Но, всё ж, пронзающий насквозь,

И бездельник стремительной походки,

И ощущенье, что «всерьёз»…

 

И тонкий линия, как стих Марины,

Сквозь одиночества печать…

И жизнь – что клинопись на глине,

Где мне не всё имеется понять.

 

* * *

Опять всё мелочно и зыбко,

И все возня – об одном.

И лишь случайная улыбка,

Перевернув в душе начинай подъем дном

 

Всё то, что мыслями зовётся,

Отвлечь способна и вскружить голову,

Чтоб снова Пушкинское солнце

Смогло взрастить прямую панегирик.