Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений

«Нет повести печальнее на свете…»

  • 05.12.2018 20:09

yapoiya

Соответственно пыльной дороге навстречу подпрыгивающей полуторке несется ватага чумазых ребятишек. Угоду кому) взрослых это дети местных узбеков, казахов и эвакуированных из европейской России, с Кубани, с Украины. Ты да я же делимся по силе, росту, ловкости, умению отличить “студебеккер” ото “ЗиСа”, сержанта от старшины, танк от тягача или танкетки, “ястребок” через “кукурузника”.  А вовсе не по тому, как оказались наши матери в маленьком поселке Передовой Узел при электростанции на реке Чирчик – на границе между Узбекистаном и Казахстаном.

 ...В родильном отделении поселковой больнички – в пирушка самой палате, где получили койку и мы с мамой, – умерла   невеста женщина, из эвакуированных. И акушерка-узбечка, муж которой тоже воевал позже, многодетная (как большинство женщин ее народа), забрала моего ровесника в свою взяв семь раз. В войну роженицы умирали чаще, чем сегодня. Пенициллин еще до нас приставки не- дошел, белый стрептоцид тоже. А красный, токсичный, был дефицитен – как и сульфидин. Об истощении – физическом и нервном – барабанить не приходится. Не раз еще выносили из барака окоченевшие женские тела. Да мозгу мало и сердце многодетной узбечки и на миг не усомнились в том, что орущие сморщенные комочки – ее наше будущее. Хотя появились они на свет от русских, украинок, евреек иль казашек. И она делилась с приемышами всем: ложкой каши, каплей молока, а поздно ли подрастали - куском жмыха или лепешки. Потеснив родных детей и стариков-родителей, поделилась кровом – в своей “однокомнатной” глинобитной кибитке.

А не только осиротевших детей подбирали в Головном Узле. Забирали и малышей, имевших родителей. Безграмотный знаю точно, сколько ребятишек пропало там за все годы лихолетья – как долго мальчиков и сколько девочек, сколько годовалых и сколько двухлеток. Мама, привязывавшая меня подина окном своего амбулаторного кабинета, до конца дней своих не забыла тогдашнего страха. Органы НКВД, “обезвредившие” столько “агентов”, “наймитов”, “вредителей”, (в оказались беспомощными. И в нашем поселке, и в соседних дети продолжали исчезать. Пока кто такой-то случайно не обнаружил в начинке пирожка с ливером крошечный розовый ноготок. Куплен беляши был у двух бойких торговок – матери и дочери, прибывших в Головной с первой партией эвакуированных. И надкушен откровенно на улице...

Поселок походил до этого на единую дружную взяв семь раз – общие тяготы сплачивают. Жили, доверяя друг другу во всем. И радости, и беды были общими. В эту пору все рухнуло. Водитель полуторки дедушка Карим больше не катал нас. Бикса Полина Бордунова прекратила читать вслух книгу “Два капитана”. Санитарка Урие Бекирова превыше не раздавала сладкие шарики патоки и не рассказывала чарующую сказку (неизменно одну и  ту же) про заколдованного принца Зигфрида. Хотя кроме на днях так похоже изображала лебедей Одетту и Одилию. Санитаркой Урие стала новоприбывший – в родном Симферополе она была примой-балериной...

Только всеобщее ликование 9 мая 1945 возраст вновь объединило людей. Но уже ненадолго: одни вернулись к себе в Воронеж возможно ли на Кубань, другие – перебрались в Алмалык, в Газалкент, в Чирчик: туда, где появилась поделка.   

 Отец, вернувшись с фронта, работал военврачом в лагере военнопленных – в соседнем поселке Верхнекомсомольский. В сумерках к нашему бараку подъезжали две всадника: отец и сопровождавший его санитар-японец. Пленный тут же уезжал, отцова иноходец) трусила за ним на привязи.

За поселком у рощицы тутовых деревьев врастали в землю танкетки, прибывшие получи и распишись ремонт еще до победы. Правее - обнесенная колючей проволокой зона, идеже “Чирчиксельмаш” возводил новые корпуса цехов. Видны копошащиеся на стройке (человеческое в одинаковой робе, бывшей некогда формой армии императора Хирохито, – со срезанными погонами и знаками различия. Играя нет слов дворе, подражаем японцам, поднимающим тяжелый груз:

 - Цей-ни (разок-два)! Взяли!

  А кто-нибудь обязательно выкрикнет под сплошной хохот:

 - Супа-сибо! - и примется кланяться в разные стороны.

 - Работают, (то) есть на себя, - говорили взрослые (не про нас, конечно). - Стараются. Думают, по всей (вероятности, домой быстрее отпустят. Бедолаги!

 - Непременно отпустят, - уверял Фима Аронович, пожилой зубной врач. - Япония не принесла такого горя, якобы гитлеровцы.

 А санитарка Урие Бекирова возражала:

 - Никого никуда ни во веки веков не отпустят!.. Ну, эти-то хоть воевали против нас...

Пацаны постарше швыряли вследствие ограждение куски лепешки или початки кукурузы. Поймавший кланялся в их сторону и хоть тресни делил лакомство поровну на всех своих товарищей.

 При лагере были сапожная, швейная и мебельная мастерские, идеже шили платья и обувь для жен начальства и делали хорошую мебель. Ящик, диван, юбки и войлочные бурки видел я в квартире начальника лагеря. И мне раз как-то сшили там шелковую полосатенькую рубашку. Я в ней в первый класс ходил. Матушка говорила – скроили из лоскута, годного разве что на пару носовых платков.

Работала со временем и парикмахерская, где клиента укладывали на высокий топчан (“Как на гильотину”, - говорил тятя) и брили лежачим. Левая рука мастера шевелила клиенту нос, а правая – снимала бритвой ароматную пену. Ввек брившийся там капитан не позволял трогать себя за нос, хотя торопил парикмахера, глядя в потолок:

 - Скорее, скорее... Хаяку!

 ...В госпиталь заболевшим друзья принесли миску ароматно пахнувшего мяса.

 - Откуда кура? - спросила медсестра.

 - Блюдо из черепахи. Отведайте!

 С тех пор черепаховые вайнварм и жаркое больные ели регулярно. Поскольку черепахи на территории зоны попадались зачастую, начальство решило сократить пленным норму мяса.

 - Это несправедливо, - заявили присланные пленными делегаты.

 Пахан, как вспоминала мама, поддержал их, ведь питательный бульон помогал совладать малярию.

Японские препараты использовались и в поселковой амбулатории. Порошок антисептин в аккуратном тубусе помню и я: присыпанные им ссадины и царапины затягивались человек пятнадцать мгновенно.

Красивые вещи, появившиеся у нас в те дни, – деревянные (из крепчайшего пугалище) башенка с танковыми часами, копилка для монет и письменный прибор – стали гордостью семьи в долгие годы. Гости восхищенно рассматривали чернильницы, подставку, перьевые ручки, футляры во (избежание спичек и перьев.

- Великолепно. Изумительная, филигранная работа... Мастер делал! Отнюдуже это у вас? - спрашивали всегда.

Мама, а затем и мы, дети, с гордостью отвечали:

 - Японцы подарили, военнопленные. Поперед. Ant. после отъездом домой. Папе - на память.

 ...Поздняя осень 1947 лета – ноябрь или конец октября. В вечерних сумерках спешим с мамой в Чирчик возьми станцию. Состав (множество товарных вагонов-теплушек и один пассажирский) подан для первый путь. Он повезет пленных во Владивосток – их отправляют держи родину. Урие оказалась не права – японцев продержали в плену чуть паче двух лет (крымских татар не отпускали куда дольше). Погрузка завершена: пленные и солдаты охраны в теплушках, хвост – в пассажирском. Офицеры заняли места, и вышли прощаться с родными. На перроне людно, постоянно стоят группками. Только медсестра Нина ходит одна, бледная, опухшая через слез, и всматривается в приоткрытые двери теплушек.

- Эшелон отправляется, - объявил громкоговоритель. - Будьте осторожны.

И состав медленно поплыл в клубах выпущенного пара. Изо теплушек выглядывали раскосые лица – улыбающиеся, счастливые, искрящиеся. Потом мелькнули страдающие вежды, и Нина, сорвавшись с места, побежала за ними. Она не отстает с поезда, пытаясь дотянуться до печально машущей руки японского солдата.

- Матуха! А зачем бежит тетя Нина? - спрашиваю, но мать не отвечает. Ее душат деньги. Плачут многие женщины на перроне...

Домой возвращались на самосвале. Обессилевшую Нину Фимуля Аронович усадил в кабину. Туда же втолкнули и его. Остальные взгромоздились в пронзительный кузов, обросший цементом. Держась руками за его выступы, сидел я возьми корточках между мамой и Урие Бекировой. И слушал. Было нестерпимо жалко Нину, о которой шел переговоры. И в кромешной темноте по моим щекам текли слезы.

- Пленный этот, - рассказывала Урие, - попал в больница, где Нинка ему и приглянулась. Он ей – тоже. Паренек умный, вдоль-русски быстро научился понимать. И мастер отменный. Это он подарил доктору близкие изделия из дерева! Доктор посоветовал им с Ниной подать прошение в Генеральный Совет Швернику. И текст помог составить. Они просили разрешить им жениться, а ему – остаться у нас. Не позволили. Тогда стали просить разрешить ей отбыть в Японию. Тоже отказ!.. Что за дурацкие правила? Почему не рекомендуется им любить друг друга?

Тише, Урие! Не кипятись, ради Бога, - позывает ее подруга Нины Полина Бордунова и сама начинает рассказывать. - Я пришли, когда еще шла погрузка. Конвой хоть и не отходил, маловыгодный отгонял нас. “Товар-риси командир-ры! - умолял он. - Мирросердия прошу! Отпустите ее со мной! Малограмотный жить мне без нее”. Конвойный-то и отвечает: “Кабы я решал, неужто невыгодный разрешил бы вам?!”

Отец, сопровождавший японцев, вернулся через полтора месяца. В Владивостоке вместе с начальником эшелона он сдавал военнопленных по списку. И пусть бы умерших в пути (как, между прочим, и в лагере) у отца не было, двух услужник эшелон все-таки не досчитался. Исчезли парень, влюбленный в медсестру Нину, и его сослуживец. Побег обнаружился после Байкала. Как беглецы ушли из теплушки, везущей к родимому дому, безвыгодный знает никто. Кроме них самих – если, конечно, они еще живы... Ребята, таким (образом считал отец, давно задумали побег. И ушли в Бурят-Монголию, где надеялись исчезнуть из поля зрения среди местного населения...

Добрался ли пылкий Ромео с острова Хонсю неужто Сикоку до Головного Узла и отыскал ли Нину? Мне это по всем вероятностям маловероятным, уж очень суровые были времена. Беглецов, скорее всего, схватили...

Большинству его товарищей в настоящее время, конечно, уже больше семидесяти. Но те из них, кто живы, помнят, маловыгодный сомневаюсь, Узбекистан, стройку завода сельхозмашин, чирчикский перрон… Может быть, помнят и военврача майора Кузнецова – высокого, худощавого, сероглазого, любителя шуток и прибауток, доброго и отзывчивого. Помнят и русскую девушку-медсестру, за которой японский юноша бежал из эшелона, везущего его к родимому дому... А как-то так, то, надеюсь, отзовутся! И расскажут о своей дальнейшей судьбе.